Burning letters

      Если хочешь, можем свернуть с переулка, Избежать наката тоски. Если можешь, забери свои чувства, И меня с собой прибери.             Первый шаг дается с трудом под катализатором многих глаз, которые жестикулируют, манят к себе. Они обещают шепотом, что «получится», «ты сможешь». После не замечаешь, как левая нога сменяет правую в ходьбе, а потом и в беге, оставляя на мокром песке следы, смываемые водой.       Шуге снится море, но ступая по мокрому песку, он видит не только отпечатки стоп, ладоней, лиц, что всплывают в памяти, предательство, чужая слюна, кровь. Разлитое белое варево наркотиков, около которого сплошная черная бездна. Юнги остановился, отрывая взгляд от темноты, глядящей в него, взглянул вперед. На другой стороне Хосок. Улыбаясь, вытягивает свои красивые тонкие пальцы вперед, раскрытой ладонью.       — Мне страшно. — шепчет Шуга, отступая назад. Но, делая шаг, позади пустота.       — Не бойся, прыгай, я тебя ловлю, Юнги-я. — Хосок говорит, его призрачный голос лучше всей музыки, что Мин когда-то слышал. Он его манит, чуть подрагивают его пальцы. Шуга снова смотрит в бездну.       — Хосоки, даже если не поймаешь…не вини себя. Я тебя люблю. — задерживая дыхание, он прыгает через бездну в руки к Хосоку и обнимает его крепко. Целует в шею и ключицы, прижимаясь.       — Рядовой, блять! Я, конечно, не против, но ты заебал конкретно галлюцинировать! Через два часа уже уедешь к своему ненаглядному, оки? — его будит Сокджин, давая леща по левой щеке. Юнги падает на пол, к счастью, на зад, и ненадолго чувствует только пульсацию и отпечаток ладони сержанта.       — Мог и потерпеть. — цедит сквозь зубы Юнги. — До сих пор не могу поверить, что ты связался с тем шлюховатым танцором, который тебя обчистил. Имя у него такое. Мм, дай вспомнить. Чи-Мин. — глаза Шуги впечатываются в темень глаз Сокджина. Шуга знает, что делает ему больно, напоминает о том, что вскоре он окажется рядом с ним в одном городе. Будет ходить кругами, выискивая рыжие волосы и глаза щелочки, звонкий смех, бьющий Сокджину молоточками в мозгу, а потом по рецепторам кожи.       — Пошел вон. — Ким встает, не подав Шуге руки и выходит сам, хотя приказал ему.       Шуга знает, что позже извинится перед ним.       Встав, приложил какие-то замороженные овощи к щеке и оглянулся на окно, где сигаретный дым струился полым тонким шлейфом под пейзаж уходящего октября.       — Уже скоро, Хосоки. — вздыхает Юнги, уходя на свою койку проверять, собрал ли он здесь все.

***

      В тот день шуровал ливень. Такой затяжной, что легкая темень проступала сквозь небо, казалось, что через два часа света наступит ночь. В жизни Чимина наступил пиздец. Такой же затяжной, как и ливень. Танцор не мог поверить, когда компания когда-то надежных людей продала его за грязную пачку зеленых мужику на ночь. Чим смог сбежать через окно, после того, как вырубил его прикроватной лампой, когда тот кончил на его губы. Пак долго плевался гадкой спермой, и оттирал губы. Но зрелище осталось навсегда в памяти. И сейчас он вынужден сидеть на отсыревшей картонке в дождь в переулке, рядом с контейнером для мусора. Его бьет судорога от того, что его тело отдало последние остатки тепла, а запаса энергии не осталось ни на что. Даже на пару горьких слезинок.       Наверное, ему повезло, что в тот день, когда Чимин задремал, свесив голову на бок, над ним держали зонт и рассматривали. Сокджин ни разу не видел, чтобы таких рыжих котят выкидывали на помойку.       Он его взял к себе в квартиру. Однокомнатную, но очень уютную, где всегда пахнет вкусностями и какими-то пряностями, но главное — тепло. Сокджин уже давно закончил университет, но с работой пока не везет. Перебивается на подработках, а в скучные выходные берется за спицы. Вяжет варежки и шарфы на заказ, складывает оригами, печет торты и даже шьет. Наверное, ему повезло, что он взял правильные гены, научился выживать.       Чимину снятся душные сны, пахнущее зефиром. Маршмеллоу, чуть подтаявшие от жары и тягучие. Кишки неприятно скрутило и он проснулся. В нижнем белье на маленьком диване. Немного ноет шея и спина из-за неправильного положения. Но это пустяки, по сравнению с тем, не окажись Сокджин порывом подкормить в переулке бездомных кошек. На самом деле подобрал.       — Я…эм…а. — язык Чимина прилип к небу, когда пара глаз его замечает на входе в комнату Сокджина с подносом. На тарелках маршмелоу, такое же, как снилось Чимину и горячий рамен дымится, в нос попадают запах перчености.       — Уже проснулся? Держи, поешь, ты очень сильно замерз. Уверен, что и крошки у тебя во рту не было. — Джин, подобно матери, ставит поднос на кофейный столик, двигая к ногам Чимина. Но не успел Сокджин выйти, как Чим уцепился за его рукав толстовки. Джин обернулся, посмотрев на Чимина.       — Что такое? — обеспокоенно спросил он.       — Зачем? Зачем ты это сделал? — Пак почти хрипит от подступающих вновь слез, его мнение о людях снова футболят мячом на мокром поле.       — Просто я очень люблю рыжих и милых котят. — Сокджин улыбнулся, потрепав рыжие волосы на макушке и вышел, сказав о том, что идет в магазин. И правда ушел, когда послышался хлопок железной двери и скрежет ключей в замке.       — Запер. — вздохнул Чимин, принимаясь за подостывший рамен и сладкий зефир.

***

      Две недели Чим был наблюдателем. Он искренне не понимал, зачем лишний персонаж в итак узкой квартире Сокджина. Чимин ему никто по сути, просто брошенный жизнью, без документов, жилья и вещей. Теперь вещи на нем немного больше, но бережно ушитые. Особенно нежная розовая толстовка, на которую тот фыркает.       — Ах, ты похож на милую зефирку! Может, покрасишь волосы в розовый? — ахает Джин, снова тянется к пушистым волосам, что пахнут его шампунем. Но получает удар ладонью, как обычно грозят кошки, когда трогаешь их не в том месте.       — Прости, я, видно, переборщил. — Джин сглатывает свою симпатию, но та не переваривается, не исчезает. Наоборот растет, в геометрической прогрессии, так же, как и доверие к этому парню у Чимина.       В одно утро, что было покрыто морозами на стекле, Джин не обнаружил на маленьком диване Чимина и кинулся к распахнутой двери. Да. Он ушел. Тихо и незаметно, словно призрак. Сокджин помотал головой, отпугивая эту мысль, умылся, и, быстро натянув пальто со свитером и джинсами, убежал искать его. В массе серости выделялось ярко-розовое пятнышко с черной кепкой и натянутым капюшоном поверх. Чимин искал работу. И уже шел, доставляя свой первый заказ. За милое личико ему дали премию и уставший, приходя домой, не услышал претензий. А лишь скромное:       — Я испугался. Больше не делай так, скажи, если что-то нужно. Денег у нас не много, но.? Откуда это у тебя? — Джин долго разглядывал Чимина и пачку смятых купюр вытащенную из кармана.       — Чим, ты же не украл, да? — закусил губу Сокджин.       — Нет. Я устроился доставщиком пиццы. Поэтому от меня тоже будет польза. — Чимин впервые скромно улыбнулся и Сокджин его обнял. Когда опомнился, то маленькие ручки уже стягивали ткань его домашней футболки, прижимая к себе.

***

      В первую ночь, когда Чимин пришел к Сокджину в кровать, была гроза. Страшная, гром крушил небо, молния собирала с небосвода куски, то и дело пуская вспышки в глаза. Сирены припаркованных машин выли так оглушающе, что у Пака заболела голова. Со страхом тот поднялся на цыпочках, хотел пройти на кухню, но пригвоздил его голос.       — Куда ты? — Сокджин следит за ним сквозь тонкую грань сна.       — Тоже не спишь, хен? — Пак развернулся и встретил в темноте два открытых глаза. Потом шуршание одеяла и простыней, и вот уже Джин вдевает ноги в домашние тапочки, тоже тащится на кухню. Щелкая выключателем, лампочка на кухне не зажглась. Чимину стало стремно.       — Опять перебои в электричестве. За что я деньги плачу? — вздохнул Джин, улыбнувшись Чиму. — Сейчас поставим чайник.       Нашелся пыльный и доисторический, со времен прабабули, зажегся синеватый огонек на конфорке, греет, успокаивая. С тихим лязгом поставлен чайник и от слабого освещения, Сокджин ищет по силуэтам коробку с мятным чаем и чашки. Чим дрожит от грозы, сидя на стульчике, прижимая к груди колени. Потом подпрыгивают оба от внезапного свиста чайника и смеются. Мятный запах заполняет эту квартиру, на столе пирожные, что купил Сокджин.       — Ну что, ночной дожор, здравствуй? — шутит Сокджин и Чим смеется. Огонь в конфорке продолжает гореть когда уже чашки опустели, а ложки измазаны в шоколаде.       Гроза закончилась и тянет в сон. Сокджин гасит огонёк, как чувствует позади прилипшее тело. Теплое и воздушное, мальчик-зефир. Его пальцы теплые, обнимают Сокджина за удивительно тонкую талию, пухлые губы целуют в хребет. Мурашки пробегают электрическими разрядами. Сердце выскакивает из груди борцовки.       Чимин, не останавливаясь, целует его плечи, гладит плоский живот Джина под майкой, тянет руки выше, и Сокджин, перехватывая его за пухлые пальчики, целует в пухлые губы. Сахарно, нежно, причмокивает , языком ласкает кончик языка Чимина, а пальцы нежно гладят подбородок. Чимин поднялся на цыпочки, закидывая руки-путы ему на плечи, и Ким подбирает, забирает его на руки. Чуть отстранившись, он ткнулся ему в нос, и дышит. Чимин моргает, щекочет чужие щеки.       — Пожалуйста, придержи свое тепло только для меня, обещаешь? — спросил Сокджин, оглаживая линию лица и пухлые щеки зефирного мальчика. Чимин кивает. Немного остывает, ткнувшись ему в шею носом.       — Хорошо, малыш. — Джин чмокает его в макушку и кладет младшего рядом с собой, на мягкие покрывала в кровать. Обнимает бережно, как будто боится, что среди ночи тот испарится паром мятного допитого чая.       Утро их встретило наполненное окрыленностью, готовое сделать все. Они радостные, впервые вышли вдвоем на улицу, Чимин держит старшего за руку, переплетает с ним пальцы и даже краснеет, как девчонка. Детский сад, штаны на лямках, но эта нежность нравилась Сокджину. Особенно когда Чимин, принимаясь мастерить на заказ, высовывал язык и замешивал тесто для бисквита. Испачкав лицо в пыли сахарной пудры, Сокджин расмеялся мягко, и слизал с щек, носа и губ сладость. В тот день Чимин слизал с Сокджина возбуждение, был настолько сексуальным и изворотливым, что позволил посадить себя на тумбу и отпустить с поводка здравый смысл. В тот день они оба отдались друг другу.       В их квартире пахло выпечкой и пряниками изо дня в день. Хотя сладкие были их стоны и сплетённые тела в расслабляющей неге. Но где-то разливались кислотные дожди, растворяя их сладость.       Чимина, цветущего, выловили те старые предатели «друзья», прижав к стенке, он попытался защититься, но те забили мысками пыльных ботинок. Оглушили грязными оскорблениями, потребовали, чтобы тот принес деньги за его документы. Чимин пытался промычать что-то про пачку зеленых, но тому заехали в нос. Послышался неприятный хруст и Чимин завыл от боли. Привлек внимание, компания его оставила, но не насовсем. С этого дня Чимин стал немного груб к своему Джини, снова врал и не договаривал. А ночью, когда тот, казалось, спал, Чимин шептал мантры, обнимая его сильные плечи. Он плакал о том, что слишком слабый для него.       Сокджин нашел новую работу, оставляя Мини дома подлечиваться, целовал его в руки и вправленный нос, в разбитые губы.       — Я могу никуда не ходить, если ты не хочешь. — шептал он, успокаивая свою зефирку, вороша его рыжую макушку.       Пак его обнял настолько крепко, что ребра, казалось, ломаются под натиском тепла и прощания. Сокджин не верил своей интуиции.       — Нет, хён. Я буду ждать тебя дома, накрою праздничный ужин, когда ты вернешься, хорошо? — Чимин врал. Джин решил идти на поводу и, скрипя сердцем, закрыл дверь не на ключ.       Пришел Сокджин к распахнутой двери своей квартиры, где вещи разбросаны, но пропали только их общие накопления и Чимин. Пустота задушила Джина, лишила воздуха и тот кинулся на кухню, где и вправду ждала одна тарелка холодного ужина. Ким её скинул с маленького стола и та вдребезги разбилась. Джин выбежал из квартиры и обежал весь город в поисках своего воздушного. Своего яркого и теплого. Вернулся дрожащим и пьяным, Сокджин запер свою квартиру на щеколду и потерял сознание на полу, пообещав себе больше не покупать зефир и не кормить кошек.