Burning letters

      Стираются даты, числа внутри, Стрелки часов, расшатались болты. Линии строк грядущей дороги, Мы разминулись, вновь сломлен я многим.       Ежедневник уже не напоминает о грядущих делах, не помнит о прошлых. Некогда заполненные страницы, которые вылезали за поля, были забиты под завал. Хосок не знал, что такое отдых, работал на износ, откачивая себя в тряске в метро, засыпая на кровати, не успел раздеваться, утром снова воскресал за чашкой густого кофе.       Теперь надобность заполнять свое время делами потеряла смысл, когда Хосок ответил на звонок.       «Чон Хосок, приносим свои сожаления о смерти вашего отца».       Ручка выпала из закостенелых пальцев Чона, язык прилип к своему основанию. Немота снова им овладела на какое-то время.       — Вот как… — выдал Хоуп после того, как его позвали несколько раз.       — Сможете вылететь послезавтра, церемония похорон и наследство… — не успел договорить юрист.       — Да.       Им овладел холод и дрожь, непонятная пустота внутри. В каждой клеточке его тела отталкивающий вакуум, заставлявший беситься от самого себя.       Хосок не чувствовал жалости. И это его злило.       В самом деле можно считать, отец все испортил. Его детство, постоянные новые лица, незнакомый язык и одиночество.       «Рэмбо, ты не одинок»       Сознание выдало слуховую галлюцинацию, настолько теплую и родную, что Хосок улыбнулся ему. Призраку Юнги, что сейчас бы сидел на барном стуле, закинув ногу на ногу, говорил о том, что «Мудак у тебя, батя. Почти как мой. Вот это мы сошлись».       Сошлись так, что увидеться вновь мешают обстоятельства Великой Китайской стеной, поднимешь голову — не видно неба, одни кирпичи, фундамента невысказанности.       Юнги продолжает шептать ему свои мысли, надеясь, что в этих кирпичах есть щель. Которую снова замажет рутиной.       Чон скоро собирает вещи, держась молодцом, сообщает, что едет по делам. Вне дома врастает в свои мысли, становится прозрачным.       Они не выжидают разницы между приездом Юнги и вылетом Чона. Путаются на жалкие два с половиной часа.

***

      Долгожданный Сеул. Место, в котором мальчишка Юнги потерялся во вседозволенности, в своей пышущей жаром юности. Если бы он сравнивал это место, то скорее столица была бы жестким отцом, чем добродушной матерью. Его не ждал этот город. Так же, как не смог дождаться Хосок.       Задремав в автобусе, ему снился теплый Хоуп, что, наверно, встретит его радостно. Юнги снова будет плакать. Колеса резко затормозили, пропустив кошку, половина пассажиров поцеловалась со стеклами, Юнги по рефлексу выставил руки вперед, очнулся от дремы.       Выйдя на остановке, он побрел пешком, иногда засматриваясь на витрины сменившихся владельцев магазинов, вывески баров и прочей ерунды. Ноги остановились, а с плеч свалилась сумка. Вот он — дом. То место, с которого началась вся эта беготня. Какой-то дурацкий кросс от того, к кому он прирос изначально, с чьей улыбки он оживал, знал, для чего живет.       «Дома».       Ключ мягко вошел в замок, по-прежнему Хосок не запирался. Не скрывался от него. Хороший знак, казалось ему в тот момент.       Шагнув в темную квартиру, из спальни доносилось лишь тихое сопение. Юнги увидел две фигуры на кровати и резко включил свет.       — А это что за шведская семья? — хриплый, усталый голос. Уставший от всего на свете. От сплошных ожиданий выбраться в теплое место, от своих гребаных чувств. Две фигуры поднялись, что-то бормотали ему в уши, пока тот стоял. Слёзы набегали с бешеной скоростью, ноги становились ватными. Сам Юнги вскоре потерял гравитацию, упал на пол. Не захотел слушать объяснений.

***

      — Хосок-хён! — Тэхён почти кричал в трубку.       — Да? — хрипло ответил тот, протирая глаза, вглядываясь в разъедающие красные цифры на электронных часах в отеле. 5:27. Поспать после перелета не удалось. Похуй.       — Юнги-хён вернулся, он в обмороке. Мы с Чонгуком вызвали врача. — Ким жевал губу, потом принялся кусать отросшие ногти. Детская привычка справляться со стрессом так и не прошла.       — Что? Как? Твою мать. — выругнулся Хосок, так и не сумевший сказать больше. — Что сказал врач, Тэ?       — С ним Чонгук разговаривает, но вроде ничего страшного. Простое переутомление. — Тэхён зажал микрофон телефона, сделал несколько поклонов, передал трубку Чонгуку.       — Сказали до утра понаблюдать, хён. Ты не беспокойся. — потер переносицу Чон.       «Я ему сделал больно»       — Чонгуки, как только проснётся, позвоните мне. Плевать где я буду, просто хочу его слышать. Хочу сам всё объяснить.       Возражать никто не посмел. Чон лишь кратко кивнул, приняв инструкцию.       После затяжной конец связи.       Хосок хотел бы выкинуть телефон, вместо него швырнул подушку, сжал губы в тонкую белую нить. Не здесь он должен быть сейчас. Его ломало, скручивало внутри острыми болями. До такой степени, что, казалось, боль в сердце его задушит, как душили всхлипы.       Красные глаза Хосока показались вдове хорошим знаком, но плакал тот вовсе не от этого.

***

      Завтра не лечит, скорее только калечит их обоих, разбивается льдом в виски. Разламывается на части, погружаясь в янтарную жидкость. И сразу в горло за один раз. «Холодно».       Погода не радует даже в самом романтическом городе, вдова задумала делать какие-то интриги. Юрист ловит её на лжи, а Чон просто хочет уехать. Разница во времени ощутима, когда под самый вечер звонит его телефон.       — Да? — мысли плывут тягуче, выходят с запахом перегара.       — Младшие передали и я звоню. Я в порядке. — Юнги врёт, он сломлен. Не может пошевелиться от тяжести. Больно даже дышать. Вернувшись в обитель тепла вспоролся не на пружинах мягкого дивана. Где-то внутри, на собственную немощность. Во сне ему привиделись призраки, лица, что говорили о его никчемности. Юнги снова им верил.       Хосока сковывает.       — Юнги-я. Мой отец умер, а я вынужден торчать здесь вместо того, чтобы быть рядом. Прости меня. Я… — его прерывает хриплый голос Мина, что вставил звук.       — Рэмбо, может так лучше? Нас не должно было существовать изначально. Посмотри на себя. Ты богат, нашел себя в жизни, добился чего-то. А я вырос на помойке и всё, что вынес из неё, так это умение метить территорию и подписывать мусорные баки. — Голос Юнги дрожит, трудно сдерживать себя и свои мысли. Им изначально было не туда, но тот манил. Прикасался в сердце, в конце концов блейфовал расстоянием. В руках у него ни одного козыря.       Хосок выпрямился.       — Это же не последний звонок мне? Юнги, не делай глупостей, прошу тебя. Живи столько, сколько надо. Просто подожди, хорошо? Я приеду, и… — Чон сжимает трубку, вытирает набежавшие слезы. Он должен его удержать. Но тот ускользает, как песчинки времени.       — Последний. Я не достоин и квоты твоей доброты. Тебя. Я слишком долго тобой пользовался, так и не поняв, чтобы быть рядом мне нужно вырваться. — он улыбается, но краем губ. Квартира пустая, никто не видит, как разрывается его грудь. Вздуваются воспаленные ребра от боли.       «Я люблю тебя»       — Ненавижу всё, что с тобой связано! Слышишь ты, горе-мятный рыцарь! Проваливай и не возвращайся! — Хосок кричит, рыдая, выкидывает телефон из своих рук, воет волком, зажимая сердце.       «Вернись однажды, береги себя»       В тот же день Юнги оставляет стащенный телефон у Чонгука дома, навсегда покидая это место. Хоть трудно, он должен стать старше, как и положено, мудрее. Не выделываться, а иногда покорно подчиняться. Он должен вырасти до него, до гордой птицы Хосока, не болтаться на шее нахлебником.       Квартира заперта до прихода и всё, что они видят, записку:       «Спасибо, что откачали. Счастливо».       Краткость его сестра. Молчание - родной брат. Хосок единственный ангел, который будет жить в нём. Тепло греть памятью в тяжкие минуты. Юнги больше не вляпывается в неприятности. А если и будет, на последнем издыхании вознесёт к небесам его имя.