Повесть о Страннице

Выспаться по возвращении с миссии Амальтее так и не удалось. Ей снился странный сон, как будто она в дремучем зелёном лесу и играет в догонялки с каким-то мальчуганом. Детский смех смешивается с пением невидимых птиц и шелестом древесных крон от ветра. Она не сразу узнала его — это был тот самый мальчик из Агарты, Джанг, но с чего бы Тее думать о нём? Почему во сне она заливисто смеётся, бегая с ним вокруг толстых дубовых стволов? Внезапно мальчик исчез. Амальтея оглядывалась по сторонам, искала его среди деревьев — но безуспешно. Значит, игра окончена? Девушка оглянулась в поисках тропы, ведущей прочь из леса, и наконец услышала детский голос: — Я хочу ещё поиграть. Амальтея повернулась в сторону голоса. Джанг стоял в отдалении, наполовину прячась за ствол дерева. — Но Он не разрешает мне с тобой играть. — Грустно закончил фразу мальчуган. «Интересно, о ком он говорит? Не о старейшине ли деревни?» — подумала Амальтея. — Ну, жизнь не может состоять только из игр, — ответила она. — Но ведь жизнь и есть игра. — Возразил мальчик. Это не та фраза, которую Тея ожидала услышать от ребенка. Она присмотрелась повнимательнее, и заметила, что мальчик не прячется за деревом — он наполовину врос в него. Обманчивое чувство обыденного, которому неоткуда было взяться, кроме как из глубины души, обмануло её. Ведь в Панагельме нет матерей, а значит, нет и детей. Есть только пробужденные. Тея снова проснулась в холодном поту — слишком часто её стали мучать кошмары. Глазам стало больно от ярких цветов, которые она увидела, хотя за окном была ещё ночь и в комнате совсем не было света. Всё повторилось как тогда, в шахте. И снова тот же тихий, не похожий ни на что шелест. Амальтея поднялась на дрожащих ногах, чтобы последовать за источником этого звука и оказалась перед зеркалом. Там она с ужасом смотрела на своё бледное лицо, круглые от шока глаза и символ стихии умбра, заменивший ей и зрачки, и радужку. Однажды она уже видела такое, когда Роза демонстрировала ей и остальным «крыльям» преимущество управления тьмой, но осознание, что теперь у неё самой есть связь с одним из сложнейших элементов шокировала. Лишь один осмысленный вопрос всплыл в её голове — «почему?». Ответом стали ей два мотылька, приземлившиеся на её сжатые в кулаки руки. Слёзы покатились по её щекам. Бабочки вспорхнули с её ладоней прежде, чем на них упал слезы и улетели в небо через открытое окно. — Колин, Роза, знали ли вы всё это? — пролепетала Амальтея им вслед.

***

Питер и Тея при встрече обнялись, как старые друзья — чистый взгляд без тени обиды, добрая улыбка. Они заказали утку в апельсиновом соусе с тушеной капустой и глинтвейн, и первый час просто насыщались блюдом и атмосферой. Во всем Элесе они были единственными друг для друга, с кем можно было просто молча посидеть, не пытаясь создать подобие комфорта ненужными, пустыми фразами. После трапезы настало время историй. Амальтея рассказала о своём странном приключении в Агарте, опустив разговор со старейшиной. Акцент в повествовании она сделала на бабочек света и тьмы. — Они так были похожи на стихиалей Розы и Колина, и когда они коснулись меня, я почувствовала наш уют и тепло, которые всегда были в гильдии. Может, это моё воображение… Питер опустил волчьи уши, услышав знакомые имена, и со вздохом ответил: — Ну, теоретически, никто не знает, что происходит с элементалистами после смерти. Наверняка знают только те, кто уходят «засыпать» в Дом тишины. Я бы хотел снова увидеть их всех… Затем настал его черед рассказывать о жизни в гильдии алхимиков и о своих нынешних исследованиях. Но ни слова он не сказал о том, что Ричард и Николас воссоздали здание их родной гильдии. Новый лимит доверия, который они установили друг другу стал точкой невозврата, но ни Амальтея, ни Питер пока не готовы были принять это. Покинув таверну, они ушли в разные стороны, попрощавшись, как подобает старым друзьям. Питер направился в сторону дикой снежной пустоши, за которой его ждал новый дом — Башня алхимиков. Амальтея смотрела, как он исчезает во всполохе заклинания телепортации, а затем повернулась в сторону центральной площади Оклугейта. Девушка шла по безлюдной дороге, переходя из одного круга света, созданного придорожным фонарем, в другой. Поздний час опустошил обычно переполненный городок. Снежинки спускались с неба на её серый плащ, окрашивая его сияющим белым цветом. будто опавшие звезды, и ложились на капюшон. Тишина и безмятежность этого вечера усиливали чувство одиночества внутри неё. Тогда Амальтея и увидела Его. Он стоял у фонтана, закутанный в бедное тряпье, как все Пробужденные, только что покинувшие купол «Дома тишины». Неуверенный шаг — и вот он уже движется ей навстречу. Руки в карманах, загадочные желтые глаза, мерцающие внутренним светом, с любопытством озирали незнакомый мир. На шее поблескивал кулон, а белоснежные волосы были убраны в низкий хвост. Их пути пересеклись в круге света третьего от фонтана фонаря. Взгляды встретились на мгновение — и скользнули мимо. Одного мига, одного взгляда оказалось достаточно. Сделав несколько шагов, Тея услышала, что он остановился. Замерла и она, обернувшись через плечо. Незнакомец смотрел прямо в её карие глаза. Снег будто перестал падать, а природа затаила дыхание, не смея потревожить мгновение, пока двое измеряли тишину меж собой. Порыв ветра сорвал с головы Амальтеи капюшон. Льдинки, налипшие на плащ, осыпались вниз, сверкнув в свете фонаря. «Просто Пробуждённый. Ничего особенного. Не повезло с временем для появления», — мелькнуло у неё в голове, и она уже было собралась уходить. — Подождите! Его чистый тенор заставил Амальтею снова обернуться. — Да? Он подбежал и замер на расстоянии вытянутой руки. — Простите, я здесь совсем недавно. А вы… местная? — Можно сказать и так, — она неловко улыбнулась. — Может, подскажете, куда идти? — в его ответной улыбке была какая-то заразительная теплота. Амальтея ещё на несколько мгновений окунулась в его глаза, цвета золота, молнии и солнца, пытаясь понять природу вспыхнувших в её душе необъяснимых чувств. Ощущение, что вот-вот она вспомнит что-то важное, что произошло очень давно. Рядом вспыхнул красным огоньком воплотившийся стихиаль-лис. Рыжик оглядел чужака с ног до головы, принюхался, а затем… прыгнул ему прямо в руки. Амальтея ахнула от неожиданности. — Ух ты! Какой же ты тёплый, малыш! — рассмеялся юноша. Рыжик же с видом полноправного хозяина устроился у него на руках, давая понять, что сходить не планирует. Хозяйка не смогла сдержать улыбки. — Вам бы следовало направиться в администрацию. В «Доме тишины» должны были сказать… Но уже поздно, откроется только завтра. — Я не слишком внимательно слушал тех… существ в белых одеждах. Просто хотел поскорее уйти оттуда. — Почему? — Там пахнет смертью. — У вас настолько острый нюх? — удивилась она. — Что ж, тогда вам стоит пойти туда, где пахнет пряностями, вином и тушёным мясом. — Миледи, — он рассмеялся, и глаза его вспыхнули ещё ярче, — после таких слов я пойду за вами куда угодно! Таверна «Совиный клюв» оказалась тем редким местом, что была жива и в предрассветный час. Поэтому Тее пришлось туда вернуться во второй раз за эту ночь. Горстка завсегдатаев дремала в углах, а запах старого дерева, вина и жареного мяса создавал иллюзию уюта, который так и не мог проникнуть внутрь Амальтеи. Они устроились в полумраке у потухающего камина. Незнакомец с жадностью пробовал всё подряд — сытное рагу, грубый хлеб, даже пряный глинтвейн, от которого он скривился, но выпил до дна. Его непосредственность была заразительна. Он ловил каждое её слово, а его вопросы были лишены привычной осторожности местных жителей. — А эти… гильдии, они как большие семьи? — спросил он, разламывая хлеб. Рыжик, устроившийся у него на коленях, блаженно посапывал. — Бывают и такими, — голос Амальтеи дрогнул. — Но бывает, что семья рушится в одночасье. Он умолк, внимательно посмотрев на неё, будто читая боль меж строк. И вместо соболезнований, которых она опасалась, просто сказал: — Значит, те, кто остался, ценнее. Они знают, каково терять и как важно держаться вместе. Они говорили о простом. Он расспрашивал о фонарях Оклугейта, о том, почему снег хрустит под ногами, и откуда в небе появляются звезды. Его наивность была не от глупости, а от подлинного изумления перед миром, и Амальтея, отвечая, ловила себя на том, что впервые за долгие недели видит его не сквозь пелену потерь, а таким, какой он есть — полным загадок и красок. — А ты не боишься? — вдруг спросила она, когда разговор иссяк. — Проснуться в незнакомом мире, не помня ничего? — Боюсь, — легко признался он, вращая в пальцах пустой бокал. — Но меня заинтриговал тот факт, что многие души пошли на такую сделку, чтобы оказаться в Панагельме. Получили ли мы все нечто равноценное взамен? Его слова попали точно в цель, задев ту самую, не зажившую рану. Амальтея потупила взгляд, чувствуя, как защемило сердце. Эта беспечная легкость, это внезапное чувство связи… оно было опасно. Оно обжигало, как пламя после долгого холода. Когда в высоких окнах таверны стекла начали синеть, предвещая рассвет, она вдруг резко поднялась, задев стол. Стул с грохотом отъехал назад. Рыжик мгновенно исчез, почувствовав волю хозяйки. — Мне пора, — коротко бросила Амальтея. Пробуждённый поднял на нее удивленный взгляд, его солнечные глаза померкли. — Уже? Но рассвет… — Рассвет — не лучшее время для новых знакомств, — отрезала она, с трудом выдавливая из себя ледяные нотки. Она бросила на стол несколько монет и, не глядя на него, двинулась к выходу, оставляя за спиной тепло таверны и его растерянный взгляд. Она почти бежала по пустынным улицам, на которых уже начал таять снег. Сердце бешено колотилось, а в ушах стоял его смех — такой же светлый и беззаботный, каким когда-то был смех Аниты и Йозефа. Она не могла снова. Не могла позволить себе еще одну нить, которая, оборвавшись, принесет новую боль. Быть может, у других рас, которые пробужденные чаще выбирают себе оболочкой, сердце попрочнее человеческого… Обернувшись на повороте, она увидела его — он стоял на пороге таверны, одинокая фигура в наступающих сумерках рассвета, и смотрел ей вслед. Расстояние и утренний туман скрывали выражение его лица, но в самой его позе был безмолвный вопрос. Исчезая в свете заклинания телепортации, Амальтея пожалела лишь об одном — что даже не спросила его имени.

***

Холодный ветер дикой пустоши обжигал лицо Питера, но он почти не чувствовал этого. Гораздо сильнее жгло изнутри — странная смесь облегчения и горечи после встречи с Амальтеей. Они снова были друзьями, но между ними выросла невидимая стена, и он сам был её архитектором. Он вышел на заснеженную поляну, привычным движением доставая из складок плаща телепортационный кристалл. Мысленным усилием он уже начал вырисовывать в воображении знакомые очертания Башни Алхимиков — строгие, бездушные, но безопасные. Однако пальцы сами сжали кристалл так, что тот чуть не треснул. Нет. Он не мог вернуться туда сейчас. Не мог сидеть в своей келье и смотреть на стены, которые видели лишь его одиночество. Вместо холодных стен башни он мысленно вызвал образ уютного деревянного фасада, резного знака с взмывающими вверх серебряными крыльями, теплого света в окнах. Пространство вокруг исказилось, ветер внезапно стих, сменившись гробовой тишиной. И он оказался там. Перед ним стояло здание гильдии «Серебряные Крылья». Такое же, каким он его помнил. Каждая дощечка, каждое оконное стекло, даже трещинка на пороге — всё было воссоздано магией Ричарда с пугающей, почти болезненной точностью. Но это была лишь красивая оболочка, мавзолей. Не пахло древесиной, глинтвейном и сушеными травами. Не слышалось смеха, споров и звонка кружек. Воздух был неподвижен и стерилен. Питер медленно переступил порог, сердце сжалось от приступа тоски. Его волчьи уши бессильно опустились. Он стоял в главном зале, и его взгляд блуждал по знакомым предметам — по большому столу, за которым они все собирались, по полкам с безмолвными гримуарами, по очагу, в котором не было ни жара, ни золы. «Зачем я пришел сюда?» — пронеслось в его голове. Чтобы снова почувствовать боль? Чтобы убедиться, что прошлое не вернуть? И тогда он их увидел. Сначала это были лишь два мерцающих пятна в углу зрения — одно ослепительно-белое, другое — глубокое, как ночное небо. Две бабочки. Описывая плавные круги, они спустились с потолка и замерли в воздухе перед ним. Светлая коснулась его груди, в области сердца, и он почувствовал внезапный прилив тепла — того самого, уютного, что всегда жило здесь. Тёмная парила рядом, и её присутствие было как тихий, мудрый совет. Они поплыли прочь, и его ноги сами понеслись за ними. Это не было принуждение. Это было… ведение. Бабочки света и тьмы привели его к дальнему стеллажу, в самый низ, где в тени лежала стопка пыльных, на первый взгляд, ничем не примечательных фолиантов — старые бухгалтерские книги Колина. Николас, в своей спешке и высокомерии, прошёл мимо них, ища могущественные гримуары и артефакты. Но бабочки указали именно на них. Питер опустился на колени и взял верхний том. Пыль осыпалась с обложки, и под ней проступили знакомые чернильные знаки. Но когда он открыл книгу, то ахнул. Рядом с сухими колонками цифр, отмечавшими расходы на зелья и материалы, тянулись изящные, едва заметные строки, написанные рукой Розы. Это был тайный дневник. А между страниц, как закладки, лежали чертежи Колина — не готовые изобретения, а концепции, идеи, наброски того, что он называл «Теорией Памяти Стихий». Светлая бабочка опустилась на запись Розы: «…Колин уверен, что сила элементалиста — не в покорении, а в воспоминании. Душа помнит язык ветра, песню воды, ярость огня и молчание земли. Мы не учимся этому. Мы вспоминаем. Амальтея… она вспоминает быстрее всех из тех, кого я видела. Словно она когда-то уже знала всё это…» Тёмная бабочка коснулась чертежа Колина — сложной схемы, напоминавшей две бабочки вокруг причудливого кристалла. В углу было начертано: «Артефакт Пробуждения. Не усиливает силу, а снимает пелену с души, позволяя ей вспомнить свою глубинную связь со стихией. Опасен. Может разбудить не только память стихий». Питер сидел на холодном полу, в призрачной копии своего дома, и по его щекам текли слезы. Он нашёл не просто «тайные знания». Он нашёл душу «Серебряных Крыльев». Их веру, их философию, их любовь. Николас искал молот, чтобы стать богом. А Колин и Роза оставили после себя ключ. Ключ к пониманию самой природы магии в этом мире. Две бабочки, исполнив свою миссию, мягко коснулись его плеч — одна света, другая тьмы, — а затем растворились в воздухе, оставив после себя лишь тихое эхо тепла и прохлады. Питер сжал в руках страницы. Он всё понял. Он не просто хранитель руин. Он — хранитель завещания. И теперь он знал, что должен сделать. Предупреждение Колина «может разбудить не только память стихий» было адресовано ему. Амальтея была на пути к пробуждению, и ему нужно было успеть понять, что именно они могут разбудить вместе с её силой.