Повесть о Страннице

После изнурительных ледовых тренировок лучшим восстановлением служил глинтвейн. Особенно тот, что варили в тавернах Хеминема — городка, неподалёку от озёр Тада и Атао. Насытившись и согревшись под гостеприимным кровом «Кошкиного хвоста», путники уже собрались в обратный путь, как Амальтея вдруг отметила: — Как-то пустовато сегодня… Проходящий мимо официант немедля откликнулся: — А все нынче в Ивруфморе, на Игнис-фестиваль подаются. — Фестиваль? — оживился Райкон, бросая на спутницу красноречивый взгляд. — Нет, — отрезала она без колебаний. — Ну пожа-а-алуйста! — взмолился он. — Не-е-ет! — протянула она ещё убедительнее. — В пьяной толпе шанс вляпаться в историю слишком велик. — Но я никогда не видел праздника! Тея подняла на него строгий взор и тут же ощутила, как её защита даёт трещину: в его глазах читалась такая немая мольба, что перед ней не устоял бы и каменный истукан. Этого, видимо, оказалось мало. Под столом блеснула тусклая вспышка, и появился Огонёк. Стихиаль вскарабкался на колени к Райкону, водрузил лапки на столешницу, уложил на них мордочку, прижал уши и устремил на Тею тот же умоляющий взгляд. Ведь любой огненный стихиаль в Элесе грезит о празднике, где будет море огней. Против такой двойной атаки устоять было невозможно… — …Ладно, уговорили. — Ура! — Фырк! — Но есть одна загвоздка, — охладила их пыл Амальтея. — У нас кончились свитки телепортации. Чтобы попасть в Ивруфмор, придётся раздобыть их на рынке. — Так в чём же дело? Вперёд, на рынок! — Райкон подскочил с места, едва не опрокинув стул. Однако вскоре его энтузиазм сменился разочарованием. Обойдя всех торговцев-заклинателей и алхимические лавки, они убедились: свитки телепортации полностью распроданы. Их смели с прилавков путешественники, спешащие на череду грядущих стихийных празднеств. — Эх, этого я не учла, — сокрушённо вздохнула Тея. — Теперь мы не только на фестиваль не попадём, но и домой не вернёмся. Хорошо хоть, раз приезжих мало, ночлег будет стоить копейки. — Как жаль… — Райкон безнадёжно махнул рукой. — Но что поделаешь. Вряд ли свиток телепортации упадёт нам с неба, верно? Амальтея не успела ответить — прямо над их головами прозвучало оглушительное «Карр!». Взглянув вверх, они увидели аэр-ворона. Стихиаль бросил к их ногам небольшой свёрток, запечатанный двумя символами: гербом гильдии алхимиков и эмблемой в виде крыльев. Стоило Тее сорвать печати, как свёрток мгновенно вырос в размерах — видимо, для ворона ноша была тяжеловата, и отправитель позаботился о заклинании уменьшения. Внутри лежала записка и… заветный свиток телепортации в Ивруфмор! — Это от Питера, — произнесла Тея, пробежавшись глазами по строчкам. — Он хочет встретиться, чтобы обсудить нечто важное. И почему только его волчьей башке пришло в голову назначить встречу именно в Ивруфморе?! Ответ ждал её в последней строке послания: «Ты же помнишь наставления Розы? Хочешь что-то обсудить по секрету? Делай это в шумной толпе — там всем будет не до тебя.»

***

Ивруфмор сиял, бросив вызов самой ночи. Казалось, день, заключив тайный договор с тьмой, оставил здесь свою самую яркую часть — в сотнях огней, что цеплялись за каждый карниз, висели в каждом окне и стояли на страже у подножий домов. Яркие лампады с разноцветными стёклами бросали на снег пёстрые блики, свечи в распахнутых ставнях трепетали, как живые сердца домов. Даже редкие электрические фонари имитировали неровное дыхание пламени, а лёгкий, озорной ветерок заставлял танцевать не только огоньки, но и полотнища с вышитыми солнцами, развешанные на фасадах. Город гудел, как гигантский праздничный рой. Звонкие переливы менестрелей сливались с гулом голосов, взрывами смеха и шелестом сотен ног по утоптанному снегу. Всё это было музыкой жизни, от которой щемило сердце. В сумке Амальтеи что-то вспыхнуло алым и зашевелилось. Через мгновение наружу уже выглядывала любопытная лисья мордочка, а круглые глаза Огонька отражали целое море огней. — Что, почуял родную стихию? — улыбнулась ему Амальтея. Стихиаль фыркнул, выразительно переводя взгляд с хозяйки на ближайшую гирлянду фонарей, всем своим видом вопрошая: «Можно?» — Ладно, иди, — разрешила она, почесав его за ушком. — Но далеко не отходи. И если что — сразу ко мне. Огонёк взвился от радости на месте и стремглав помчался к огням, сливаясь с десятками других огненных стихиалей, чьи хозяева тоже отпустили их повеселиться. Райкон рассмеялся, наблюдая за этой сценой. — Удивительные у тебя отношения с ними. Прямо как мать с дитятей. — Они и есть дети, — тепло ответила Амальтея, следя глазами за резвящимся стихиалем. — Колин говорил, что только на дружбе, уважении и заботе строится по-настоящему прочный союз. И снова эта её улыбка. Райкон ловил себя на мысли, что никак не может её разгадать. В её глазах странным образом уживались глубокая, знакомая ему печаль и это яркое, почти дерзкое жизнелюбие. Его драконья природа шептала ему разгадку: их главное различие было в том, что он, дракон, точно знал, что скрыто внутри, и страдал от невозможности этого высвободить. Она же шла вперёд, не ведая границ своих возможностей, и никто, включая её саму, не мог предположить, где эти границы пролегают. Амальтея, почувствовав его изучающий взгляд, обернулась. — Не смотри на меня так, — попросила она, слегка опустив глаза. — Как? — искренне удивился Райкон. — Вот ТАК. Не хочу даже знать, о чём ты сейчас думаешь. Лучше пойдём — посмотрим, что тут интересного! Они погрузились в праздничный водоворот. Всё было продумано до мелочей: волшебные огни синего и алого пламени в светильниках не требовали масла и горели вечно; кафе вынесли столики прямо на улицу, чтобы гости не отгораживались от чуда стенами; а в сувенирных лавках царило солнце — вышитое, нарисованное, вырезанное из дерева. Завидев лоток с карамельными яблоками, Амальтея замерла. В её глазах вспыхнули такие же яркие звёздочки, и ничто в мире не могло бы заставить её пройти мимо. Пока они покупали угощение у усатого толстяка в колпаке, Райкон спросил о причине торжества. — Как, вы не знаете?! — рассмеялся торговец. — Да сегодня же солнцестояние! Бегите на Главную площадь, там сейчас самое пекло! На площади и вправду было «пекло» — в прямом и переносном смысле. В центре, как второе солнце, пылал исполинский костёр. Вокруг него кипела жизнь: жонглёры метали факелы, их огненные стихиали повторяли трюки; в импровизированном кругу для поединков элементы сходились в шуточных битвах; но главным магнитом был танец. Под бешеный ритм волынок и бубнов кружились десятки пар. Танцевали все — мастерски и не очень, но с таким искренним счастьем на лицах, что на них было невозможно не смотреть. Амальтея и Райкон, выделяясь серебром и белизной волос, привлекли внимание. Одна из танцующих эльфиек, кружась в вихре, подлетела к Райкону и с улыбкой протянула руку. Дракон вежливо, но твёрдо покачал головой. Эльфийка, пожав плечами, умчалась искать другого кавалера. — И зачем ты девушку обидел? — поддразнила его Амальтея. — Не умею я танцевать… Да и драконы не танцуют с кем попало, — ответил он, и его взгляд стал многозначительным. — А ты умеешь? Щёки Теи залил румянец. — Я… я очень неуклюжая. Но… может, когда-нибудь научусь… Райкон посмотрел на неё, затем на бесшабашную, радостную толпу у костра. В его глазах созрело решение. Вздохнув, он взял её за руку и уверенно повёл из круга зрителей. — Постой! Куда это?! — испуганно прошептала Амальтея, но не сопротивлялась. — Как куда? Учиться! — рассмеялся он. Поймав ритм, он ловко развернул её, взял за обе руки и повёл в танце. Наблюдательного взгляда дракона хватило, чтобы уловить основные па, и теперь он двигался удивительно грациозно для новичка. Амальтея же пылала от смущения, её движения были скованными и неловкими. — Забудь обо всём, — тихо, но властно сказал он, глядя ей в глаза. — Просто слушай музыку. Амальтея зажмурилась на мгновение, выдыхая. И отпустила себя. Страх, смущение, мысли о посторонних взглядах — всё это растворилось в жарком воздухе у костра. Тело, будто вспомнив что-то давно забытое, начало двигаться само — легко, податливо, следуя за твёрдым и уверенным ведением Райкона. Они смеялись, кружились, и вскоре толпа, замечая их, стала расступаться. Аплодисменты и одобрительные возгласы теперь звучали именно для них. Никто бы не поверил, что эти двое — серебряная девушка и беловолосый юноша — танцуют вместе впервые. В этот миг для них существовали только музыка, отражение пламени в глазах друг друга и всепоглощающее, простое счастье быть здесь и сейчас.

***

Питер стоял на краю Главной площади Ивруфмора, затерянный в праздничной толпе, но чувствуя себя абсолютно чужим среди этого всеобщего ликования. Он пришёл сюда с твёрдым намерением — найти Амальтею и открыть ей правду. Его взгляд беспокойно скользил по лицам, выхватывая из толпы знакомые черты. И вот он увидел её. Она была в центре всеобщего внимания, танцуя у пылающего костра. Но не одна. С ней был беловолосый незнакомец. И они не просто танцевали. Они парили. Питер замер, и время для него словно замедлило ход. Амальтея, которую он знал как скованную горем, замкнутую девушку, преобразилась. Её лицо было обращено к партнёру, озарено широкой, беззаботной улыбкой, которую Питер не видел со времён гибели гильдии. Её движения, обычно осторожные и сдержанные, были теперь полны лёгкости и какой-то дикой, природной грации. Она смеялась, запрокинув голову, и в свете костра её серебристые волосы казались сотканными из самого пламени. Незнакомец вёл её уверенно, сильно, но с невероятной бережностью. В его позе, в том, как он смотрел на неё — не как на объект восхищения, а как на равную, как на часть этого танца, — читалась глубокая, животная преданность. Они были двумя полюсами одного магнита, двумя нотами в идеальной гармонии. И в этот миг все подготовленные Питером слова, все страшные предупреждения рассыпались в прах. Он видел не просто пару на празднике. Он видел исцеление. Видел, как глубокие трещины в её душе, оставленные огнём и потерей, медленно, но верно заполнялись этим новым, чистым светом. Видел, как она — наконец-то — жила. Острая, жгучая боль — не ревности, а щемящего осознания — сжала его сердце. Он был хранителем страшной тайны, которая могла обратить этот хрупкий мир в пепел. Но он также был другом. И друг в нём кричал, что разрушать это — было бы величайшим предательством. Он сжал в кармане пустые ладони, будто пытаясь ухватиться за призрак тех самых испорченных записей. Его миссия, его долг перед памятью Колина и Розы требовали говорить. Но его любовь к Тее — та тихая, братская любовь, которая никогда не осмелилась бы стать чем-то большим — приказывала молчать. Танец закончился оглушительными аплодисментами. Амальтея, запыхавшаяся и сияющая, что-то говорила своему партнёру, а тот, улыбаясь, смахнул с её щеки прядь волос. Когда они, держась за руки, начали пробираться к краю площади, Питер сделал глубокий вдох и вышел им навстречу, искусственно изобразив на лице удивление. — Питер! — её голос прозвучал хором радости и лёгкого смущения. Она слегка высвободила свою руку из руки Райкона, но не полностью. — Ты здесь! — Тея, — кивнул он, надеясь, что его улыбка не выглядит натянутой. Его взгляд на миг встретился со взглядом Райкона. В золотистых глазах дракона он не увидел вызова — лишь спокойную оценку и безмолвный вопрос. — Рад, что ты всё-таки здесь. Амальтея радушно обняла друга и тут же поспешила сказать: — Питер, это Райкон. Райкон — Питер. Она не утруждала себя пояснениями, кто откуда и кем является, ведь имён на первых порах более чем достаточно. — Очень рад. — Коротко кивнул Райкон. — И я, — тоном под стать ответил Питер, даже не взглянув на него. Он поспешил перейти к делу, пока его настрой не исчез окончательно. — Я рад, что ты здесь. Я хотел с тобой поговорить насчет нашей гильдии. Алхимик видел, как искорки счастья в её глазах померкли, уступив место мимолётной, но знакомой тени тревоги. Она инстинктивно сделала шаг ближе к Райкону, и этот маленький жест сказал Питеру больше любых слов. — Питер, о чём бы это ни было… — она начала, и в её голосе зазвучала мягкая, но неоспоримая просьба. — Не сейчас. Пожалуйста. Видишь же… — она махнула рукой в сторону площади, в сторону костра, в сторону всей этой жизни, которая, наконец, била в ней ключом. — Всё только начинается. У тебя — алхимия, у меня… снова кто-то, о ком я могу позаботиться. Мы заслужили немного мира, правда? Амальтея смотрела на него не как на носителя истины, а как на друга, умоляя его не быть вестником бури в этот ясный, праздничный вечер. Она строила новый дом на пепелище, и умоляла его не раскапывать погребённые фундаменты старого. Слова застыли у Питера в горле. Он посмотрел на её лицо — на ту надежду, что сияла там ярче любого фестивального огня. Эта надежда была хрупким лепестком, пробившимся сквозь вечную мерзлоту её горя. И он понял, что не сможет стать тем, кто его притопчет. «Прости, Колин. Прости, Роза», — промелькнуло в его голове. — Я… — его голос сорвался. Он заставил себя выговорить, вложив в слова всю возможную искренность. — Я просто хотел сказать, что я рад тебя видеть. По-настоящему рад. Ты выглядишь… счастливой. Напряжение спало с её плеч. Она рассмеялась, и это был чистый, лёгкий звук. — Спасибо, Пит. Волчонок искренне хотел куда-нибудь исчезнуть, чтобы не держать лицо, когда внутри его разрывало на части. Ему помогла музыка. Знакомая мелодия, которую и он, и Тея знали с первых нот. Анита часто танцевала под неё со своим единственным стихиалем и положила начало традиции в «Серебряных крыльях». — Ты ведь помнишь этот танец? — спросил Питер у Теи. — Как забыть! — Пожалуйста, покажи, как он исполняется. Ради меня. Такой просьбе Амальтея не могла отказать. Он с улыбкой коснулась плеча Райкона и направилась обратно к танцплощадке у костра. Райкон хмыкнул, вспомнив её сомнения насчет собственной неуклюжести и танцев в самом начале. В свете фестивальных огней, под чарующие переливы стихий, Райкон и Питер стояли плечом к плечу, завороженные танцем Амальтеи. Ее фигура, окутанная сиянием стихиалей, парила в воздухе, а в такт ее движениям вздымались искры пламени и кружились снежинки. Они, как и все вокруг, затаив дыхание, наблюдали за этим зрелищем, не в силах отвести взгляд. Но даже магия зрелища не могла остановить их диалог. — Так ты в неё влюблён? — внезапно спросил Райкон, следуя безошибочной драконьей интуиции, которая сметала все условности. — Я не смею в неё влюбляться, — сквозь зубы, но максимально спокойно ответил Питер, тут же контратакуя: — А ты? — Я люблю её, — невозмутимо заявил Райкон и выдержал паузу, с наслаждением наблюдая, как челюсть собеседника медленно отвисает. — Как любят родных сестёр. От былого спокойствия Питера не осталось и следа. Оно разбилось вдребезги о каменную плиту площади. — С-сестёр?! — выдавил он, и его волчьи уши дёрнулись. — Но… я думал… кхм! — Что у нас роман? У брата с сестрой? — Райкон приподнял бровь с наигранным ужасом. — Парень, а ты, случайно, не извращенец? — Я?! Нет! — выпалил Питер, покраснев так, что аж кончики ушей налились алым. Он был настолько смущён, что, кажется, сам готов был поверить в этот абсурд. Райкон с интересом наблюдал, как волчонок за несколько секунд проходит стадии отрицания, гнева и торга, прежде чем взять себя в руки. — Мне вообще без разницы, какие между вами отношения, — наконец выдохнул Питер, стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Главное, что с тобой её раны начали заживать. Решив, что с него на сегодня хватит щекотки нервов, алхимик развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в толпе. Райкон тихо хмыкнул ему вслед, снова повернулся к сцене и перевёл взгляд на Амальтею. В её танце была такая же магия, что и в их с Питером перепалке — живая, искренняя, завораживающая. «Нет уж, сестрёнка, — с внутренним торжеством подумал он, следя за её движениями. — Такие щенята — тебе не пара. Тебе нужен кто-то… покрепче». И в глубине его золотистых глаз, отражающих фестивальные огни, мелькнула тень чего-то большего, чем просто братская забота.

***

Среди ослеплённой восхищением толпы были и те, кто наблюдал за танцем не из праздного любопытства, а с холодным, прицельным интересом. На веранде одного из кафе, в тени от развевающихся полотен с солнцами, за столиком сидели двое. Их тёмные, безликие плащи сливались с сумерками, но под капюшонами скрывались лица, известные многим в Элесе. Сухопарый брюнет с бледно-зелёными глазами и женщина, из-под капюшона которой выбивалась огненная, словно расплавленная медь, коса. Дэниел и Шарлотта — не просто «Ледяные воины». Они были остриём кинжала гильдии, её лучшими охотниками и добытчиками. Шарлотта, не отрывая взгляда от кружащейся пары, искривила тонкие губы в усмешке, полной циничного удовольствия. — И что же ты медлишь, Дэн? Идеальный момент для… убедительного разговора. Толпа, шум, всеобщее возбуждение — никто даже писка не услышит. Дэниел медленно поднёс к губам кружку с тёмным элем, сделав глоток ровно настолько долгий, чтобы скрыть вспышку раздражения. — Торопиться — значит портить игру. Наслаждаюсь спектаклем, — отрезал он, ставя кружку на стол с чуть более громким, чем нужно, стуком. — По-моему, ты просто снова трусишь. И зря. Николас был предельно ясен: девчонку — в гильдию. Мешок на голову, удар по затылку — и в тележку. Проще простого. — Она нужна нам живой, союзной и с работающей головой, а не перепуганным овощем в подвале, — парировал Дэниел, его голос стал тише и опаснее. — Я бы уже давно с ней договорился, если бы не этот… дракон. Изумрудные глаза Шарлотты, до этого лениво скользившие по толпе, внезапно застыли, а затем вспыхнули хищным, неподдельным интересом. — Повтори-ка. Ты назвал его драконом? — Именно. Шарлотта медленно, как змея, повернула голову. Теперь её взгляд, острый и оценивающий, был прикован уже не к Амальтее, а к её партнёру. Она изучала его пластику, неестественную для человека грацию, ширину плеч, манеру держать голову. Мгновения тишины растянулись, наполненные шелестом её собственных стремительных расчётов. — Допустим, — наконец произнесла она, и в её голосе зазвучала низкая, вкрадчивая нота. — Допустим, я могу убрать это… препятствие. Освободить для тебя поле. Но за свою помощь я хочу чёткую, конкретную плату. Уголок губ Дэниела дрогнул в тени капюшона, складываясь в знакомую ухмылку. Он тоже посмотрел на Амальтею — уже не как на цель, а как на разменную монету в зарождающейся сделке. — Само собой разумеется, — произнёс он, и его слова повисли в воздухе, холодные и недвусмысленные, как сталь обнажённого клинка. — Назови свою цену.

***

Высоко над толпой, на приватном балконе фешенебельной гостиницы, откуда открывался идеальный вид на всю площадь, расположились двое мужчин. Их присутствие не нарушало веселья внизу — они наблюдали, словно боги, оценивающие театральную постановку. Рыжеволосого джентльмена в безупречном костюме, с ледяным спокойствием на лице и старинным медальоном на груди, было нетрудно узнать — Николас, глава «Ледяных воинов». Его же собеседник был окутан тайной: лицо скрывала изящная маска, а длинные пальцы в белых перчатках медленно вращали трость с навершием в виде шлифованного рубина, в котором, казалось, плясали отражения костра. — Как видишь, — голос из-под маски был ровным, почти бесстрастным, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. — Она только что одновременно и без видимого усилия задействовала все четыре стихии первого круга. Вопрос приоритетов, Николас, становится риторическим. Николас не спешил с ответом. Его холодный взгляд скользнул от фигуры Амальтеи, всё ещё светящейся энергией танца, к краю площади. Туда, где в тени фонаря на мгновение мелькнула знакомая фигура в плаще с опущенным капюшоном, прежде чем та растворилась в переулке. — Волчонок что-то вынюхал, — констатировал Николас, и в его голосе прозвучала не досада, а скорее усталое раздражение, как от назойливой мухи. Мужчина в маске издал лёгкий, едва уловимый вздох — звук, похожий на шелест переворачиваемой страницы в древнем фолианте. Он перестал вертеть трость, и его пронзительные голубые глаза, видимые сквозь прорези маски, устремились на пылающий рубин, будто ища в нём ответ. — Досадное осложнение, — произнёс он, и в его тоне появилась тонкая, стальная нотка. — Но не фатальное. У меня, как всегда, есть решение. Последнее слово повисло в холодном ночном воздухе между ними, звенящее невысказанной угрозой и обещанием действий, которые изменят всё.