Good friends

*тьма*

У меня так и не получается полноценно поспать. Я лишь отдаюсь сладкой дреме, прислушиваясь к его ровному дыханию. На улице далеко не так тепло — он, кажется, начинает подрагивать в моих объятиях. Как бы крепко я его не обнимал, он никак не может согреться. Приподнимаюсь, бережно укачивая его в своих руках. Он потихоньку просыпается, и я решаюсь подать голос. — Сереж, ты замерз? — Нет, — тихо отвечает он, но я-то вижу, как по его телу волнами бегут мурашки, как его потряхивает. — Вставай, пойдем обратно… А то заболеешь. И мне будет совестно, — я помогаю ему встать с земли. Ноги его почти не держат и предательски подкашиваются. Очевидно, он перепил. Приобнимаю его, чтобы он смог идти, хотя бы опираясь на меня, и тащу его в сторону коттеджей. Уже светает, вокруг звенящая пустота и тишина. Слышно разве только тихий шелест листьев на ветру, чириканье птиц, Сережино сбившееся дыхание. Мы оба молчим, я ощущаю его тепло на своем плече, чувствую на себе его пристальный взгляд. Поворачиваю голову в сторону, смотрю на его слегка растерянную, но такую мягкую и даже нежную улыбку, улыбаюсь сам. Он трогательно и доверчиво вжимается в меня, и мне это, честно говоря, мешает передвигаться, но я готов потерпеть все что угодно ради него. Тропинка, по которой мы идем, не так сильно протоптана. Видать, это и есть секретное «место тишины Светлого», про которое он говорил, когда я в очередной раз жаловался ему на жизнь. Совсем скоро мы подходим к его дому. Все еще облокачиваясь на меня, он роется в карманах джинсов, достает ключи. Я немного поражён увиденной картиной — в месте, где еще вчера тусовалась половина Москвы, никого нет. Еще и двор на пару с первым этажом чуть ли не сверкает от относительной чистоты, на которую надеяться, как мне казалось, было глупо. Парковка тоже пустеет. — А почему никого нету? Куда все подевались? Сережа задумывается на секунду. — Понимаешь, меня частенько накрывает, и я зову к себе гостей, чтобы не чувствовать себя одиноким и… устаревшим, — он неловко улыбается. — У каждого свои тараканы, особенно у людей, которые могут себе позволить жить на широкую ногу, да? Но со всеми этими людьми, которые заезжают ко мне прибухнуть, у меня договоренность — с утра большая просьба всем уехать и желательно прибраться за собой. Они все хоть и те еще тусовщики, но люди проверенные и в большинстве своем понимающие, поэтому курьезных ситуаций не случается. Многие из них — мои друзья, коллеги, но зачастую они приводят с собой незнакомых мне ребят. И я не хочу, чтобы чужие находились здесь больше положенного времени, — он закусывает губу, мельком смотрит на меня и тут же отводит взгляд. — Разве что, это не касается тех, кто мне по-настоящему очень дорог. В голове звонко и пусто. Я молчу. Но внутри меня что-то с треском ломается. Почему-то очень хочется схватить его за плечи, хорошенько встряхнуть и громко спросить: «А я?» А со мной что? Я ему дорог? Или мне тоже нужно поскорее покинуть это место, как и другим его знакомым, друзьям и коллегам? Что вообще теперь между нами? Этой ночью он позволил мне максимально приблизиться к нему, взять то, о чем я так долго грезил. Но он же был пьян… Он был так сильно пьян, что, возможно, уже не мог отвечать ни за себя, ни за своё тело. Кажется, нам нужно серьезно поговорить. Прикасаюсь к его ладони. Ноль эмоций. Он даже не смотрит на меня, и меня это задевает. Боже, опять эта бесконечная неопределенность. Лучше бы он сразу выгнал меня. Пока я копаюсь в вихре своих мыслей, он нетвердой походкой подходит к бассейну, нагибается, чтобы поднять забытое кем-то полотенце. Но тут же падает на шезлонг и хватается за живот, жмурясь. Похмелье настойчиво стучится в стенки мозга. — Серёж, может, пойдем в дом, и ты проблюешься? Тебе станет легче. — Нет-нет-нет, все нормально, просто скрутило что-то… Он отмахивается, привстает, делает пару шагов в мою сторону. И его тошнит прямо на траву. Он из последних сил держится на ногах. Я подскакиваю к нему и удерживаю за плечи, успокаивающе поглаживая по спине. Что же у тебя организм какой слабый, а? Сережа держится за меня и медленно шлепает босыми ногами по камням. Мы заходим в дом, и я пытаюсь интуитивно понять, где тут у него туалет. Он ведет меня в сторону лестницы. На втором этаже окна покрыты светоотражающей зеркальной пленкой. Комнаты обставлены в приятных, в основном бело-зеленых оттенках. Длинный коридор, стены которого сверху донизу увешаны фотографиями. Где-то Сережина семья. Где-то они с Юлькой и Настькой. Где-то с ребятами из Уральских Пельменей. Есть пара наших с ним снимков, на которые я особенно засматриваюсь. Ничего заурядного в обстановке я не замечаю. Все очень уютно и по-домашнему. Кое-как мы добираемся до туалета, я усаживаю Светлакова на край ванны и достаю чистые полотенца, включаю горячую воду, которая постепенно наполняет ванну. Он рассеянно смотрит куда-то в стену, пытается расстегнуть свою рубашку, но пуговицы не поддаются его дрожащим пальцам. Я замечаю это и начинаю помогать ему. Раздевшись с моей посильной помощью, он залезает в ванну, садится, прижимая к груди колени и обнимая их руками. Он выглядит таким слабым и беспомощным и безбожно напоминает мне тряпичную куклу. Только смотрит на меня снизу вверх своими огромными светлыми глазами и молчит. Он совсем не похож сейчас на задорного паренька с телика. Это его другая сторона, другое нутро. Его скрытое от посторонних эго. Наверняка никто и не подозревает, каким он может быть серьезным и, пожалуй, даже несчастным. Я долго рассматриваю его, видимо, с таким соболезнованием и скорбью в глазах, что он не выдерживает и почти неслышно спрашивает. — Зачем я тебе нужен? Даже сейчас я вызываю только жалость. В воздухе повисает неловкая пауза. Я собираюсь с мыслями, а он ждет, все так же глядя на меня, и мне кажется, что скоро он прожжет во мне дыру этим пристальным взглядом. Я выключаю воду, вытираю и так сухие руки о брюки, тяжело вздыхаю и, наконец, решаюсь начать. — Сереж, мне, наверное, так стыдно должно быть перед тобой, — мне страшно даже смотреть на него. Даже после проведенной вместе ночи я боюсь увидеть в его глазах презрение. — Но я хочу просто, чтобы ты знал, что ты мне очень дорог, и я не хочу тебя терять, — в горле встал комок горечи, в глазах вдруг защипало. Каждое слово мне давалось с огромным трудом, и я чувствовал, что на грани. Да что же со мной такое, что я, как тряпка? — Я бы никогда не дотронулся до тебя, если бы ты остановил меня вчера. Я бы никогда не позволил бы себе ничего сам. Потому что ты мне действительно нужен. Знаешь, ты настолько запал мне в душу, что я не могу о тебе не думать. Каждый день, с самого утра и до вечера ты в моей голове. Это со мной происходит уже давно. Наверное, я влюбился в тебя, как сопливая школьница, не знаю, — я уже не сдерживаю слез. — Я буду просто счастлив, если мы еще много вечеров вот так проведем вместе. И… Даже если и нет, то этот день я запомню навсегда, поверь, — договариваю и выдыхаюсь, стою, низко опустив голову. Поднять глаза и посмотреть на него мне не хватает сил и смелости. Я хочу уйти, но он хватает меня своими ручищами за края рубашки и тянет на себя. Вцепившийся в меня и уже через секунду впивающийся своими губами в мои, Светлаков больше не выглядит таким обессиленным. Из-за него я едва ли не падаю к нему в ванну и лишь в последний момент удерживаюсь на ногах. Его поцелуй — самый лучший ответ на мои слова. Я помогаю ему помыться и отправляю его в спальню. Прибираюсь в ванной комнате и бесшумно захожу к нему. Как же он сладко спит. Слегка посапывая, совсем не укрывшись одеялом. Его спальня вся в темно-коричневых оттенках, только кровать ослепительно белоснежная. Закутываю в одеяло мою спящую красавицу, на цыпочках выхожу в коридор. Я до последнего не хочу покидать этот дом, перемываю немногочисленную грязную посуду, даже варганю легкий завтрак. Но участь все-таки настигает меня в лице ожившего мобильника и рассерженных воплей коллег с передачи. Делать нечего, приходится уходить по-английски, потому что будить сладко спящего носом в подушку Сережку — выше моих сил.