Skydance

В плохонькой квартирке бесперебойно мигал свет: то потухнет, то погаснет. Град пополам с ливнем громыхал по всем поверхностям, норовя выбить окно, и по косяку медленно стекал невесть откуда просочившийся дождь, собираясь на подоконнике мутной лужицей. Старая лампочка перемигивалась с молнией за окном, попеременно освещая небольшую бесцветную комнатку. Закрутившую на улице непогоду, воющую волком, перемежал истошный крик младенца. Волнистые волосёнки, влажные от пота, разметались крупными кольцами по маленькой детской подушечке. Необыкновенно огромные, едва не на пол-лица глазёнки глубокого медового цвета смотрели на мир с огорчением и разочарованием, и казалось, будто изнутри тлеют потухшие красные угли. — Ох, цветочек, не вопи! Я и так тороплюсь, как могу! Рядом с люлькой стоял высокий сухой старик с длинной, окладистой бородой едва не по пояс. Седой, как лунь. Он угловатыми пальцами завязывал в кусок неровно отрезанной марли хлебный мякиш, пытаясь справиться с узлом одной рукой. На пошарпанной тумбочке стояла щербатая чашка, до половины наполненная молоком. Тут же пристроился глиняный горшочек душистого мёда. — Ну угомонись ты, Лютик! Сейчас поедим! Наконец всё было готово, и старик, нарочито кряхтя, наклонился, доставая младенца из люльки. Тот, видимо отвлечённый действом, замолк на мгновение, впрочем, тут же закричав ещё громче. — Тише, маленький. Надо нам привыкать друг к другу. Обратно с тобой нас не пустят... Дед уселся на скрипучую кровать, тут же застонавшую пружинами, и удобно перехватил одной рукой младенца. Мигающая лампочка вспыхнула особо ярко в последний раз и потухла навсегда, погрузив спаленку в полутьму. Утвердив ребёнка на остро выпирающих коленях, старик заткнул бороду за ворот поношенной флисовой рубахи, приговаривая вполголоса и не заботясь перекричать грохочущий гром: — Ты потерпи немного, малёк, вот оформлю себе пенсию, и заживём! Сам понимаешь, столько лет, сколько мне, местные не живут! А тут без этих сраных доку́ментов никуда, — он бормотал, покачивая всё так же плачущего ребёнка. — Квартирку тогда снимем поприличнее, без тараканов. На вот, жуй. И старик, окунув завёрнутый в марлю мякиш поочерёдно сначала в туесок с мёдом, а затем — в чашку с молоком, сунул это в беззубый маленький рот. — Давай же, это вкусно. Смотри как надо! Дед снова проделал те же манипуляции, только теперь отправил в рот себе, стискивая хлеб такими же беззубыми дёснами и нарочито громко шамкая белёсыми губами. — Понял, да? — вопросил он, словно ребёнок мог ответить. Старик перевёл взгляд на покрасневшее от натуги и крика личико младенца и снова вложил ему в рот самодельную еду. — Ешь, а? Нету у меня титек! Ребёнок сделал сосательное движение, сглатывая подслащённое мёдом молоко. Дед снова окунул мякиш в чашку. Несколько мгновений было спокойно, а потом он почувствовал, как в высохший от возраста палец впилось что-то острое. Сдержав вскрик, чтобы не пугать лишний раз вроде как сосущего малыша, старик скосил взгляд на руку. В его палец самозабвенно впился невесть откуда взявшимися острыми зубками лежащий на коленях младенец, блаженно потягивая кровь. Хлебный мякиш упал на пол, покрытый облезлой краской, из-под которой прокладывала более ранняя покраска другого цвета. Широко раскрытые глаза, обрамлённые тёмными ресницами, заволакивала сытая красноватая пелена, превращая насыщенный медовый цвет в красноватую пустыню. Старик настолько растерялся, что даже не попытался отнять руку, наблюдая, как тонкая струйка его крови ползёт по внутренней части ладони. Он на дрожащих ногах поднялся, чтобы уложить сытого уснувшего ребёнка. Гроза давно стихла, и только дождь так же поливал, смывая пыль с домов, улочек и деревьев. Старик, казалось, подряхлевший ещё больше, сидел боком, покачиваясь и прислонившись к люльке. Рука его перебирала высохшие тёмные кудри на маленькой голове. Сам он смотрел невидящим взглядом прямо, бездумно шепча себе под нос: — Вот оно как. Вот оно чем вас кормят. Теперь-то и понятно, что из вас потом вырастает. Но я ведь ангел, пусть и дряхлый. Я исправлю всё. Я сумею. Выращу из тебя человека, как говорят местные... — он замолк довольно надолго и затем добавил: — Вот только пенсию оформлю... Лютик в развитии нисколько не уступал земным сверстникам, а первое время во многом даже превосходил: всего на сорок третьем месяце жизни демонёнок, вскормленный пожилым ангелом, умел считать и без труда складывал буквы в слова при письме. Даже в школу пошёл на год раньше, по своему собственному желанию, и в дальнейшем с жадностью и восторжением впитывал частые похвалы учителей и зависть одноклассников, а старик Тори, наблюдая за успехами родного приёмыша, не мог нарадоваться. Непонимания начались лет в четырнадцать — заковыристый «подростковый возраст» не обошёл стороной сынишку тёмной природы. Начались ссоры, скандалы, крики по поводу и без; даже в мирные дни парнишка не упускал возможности поставить слова взрослого в сомнительный контекст. — Лютик, что ж ты творишь! — Я Люций. Вот и всё. Куда делся этот задорный детский смех? Забавные сказки, которые демонёнок сочинял сам и рассказывал Тори, вправду считая того своим отцом. Серьёзные рассуждения смышлёныша на темы «добра и зла», света и тьмы. Он жил по-прежнему, заводил друзей из узких кругов зажиточных Тёмных и всегда был душой компании, но к простым людям относился крайне пренебрежительно и брезгливо. Он сам разделил общество на две половины. Мальчишка терпеть не мог, когда его, как нагадившего котёнка, тыкали носом в грязь и указывали на ошибки, но, если же сам чувствовал вину, всегда старался исправить её поступками — слова просьбы прощения упорно не лезли в горло и застревали там, словно подбитые птицы. По правде говоря, Лютик смеялся. Но делать это стал совершенно иначе: ужимками, прячась, а то и вовсе — в непонятных истерических припадках. — Зачем делать людям добро, если в ответ получишь только «спасибо»? И то не всегда. — А ты добро делаешь в обмен на что-то? Лютик пожал острыми плечами: ну почему бы и нет, если тебе с того прибыль. — Тогда заранее обговори, сколько стоит твоё добро. И не возникнет вопроса благодарности. Демонёнок фыркнул, что твой лисёнок, и заныл, переводя тему: — А что у нас покушать? Старик Тори всплеснул морщинистыми руками и начал собирать на стол. — Садись, потом пойдём на тот берег. За грибами. — Лучше на рынок. И выбор больше, и идти ближе, — пробурчал себе под нос Лютик, усаживаясь за стол. Но старик его услышал и наградил взглядом, полным укоризны. — Ты же знаешь, что не грибы главное. Лютик неохотно кивнул. Знал, конечно. Потому что именно он и был причиной пресловутого похода «по грибы». Началось всё давно. В один прекрасный день Тори пришёл домой, застав в квартире полный бедлам: вещи раскиданы, бьющееся — побито, лёгкая мебель порушена. Испугавшись, что приходили стражи правопорядка с проверкой на выявление незарегистрированных сущностей иного мира, старик, бросив у порога пакеты с едой и одеждой, кинулся по комнатам искать своего воспитанника. Тот обнаружился спящим на спинке дивана. Книзу свисали распластанные крылья и хвост. Старик Тори устало прислонился к косяку, стараясь унять выпрыгивающее сердце. Этого и следовало ожидать, но он не думал, что всё произойдёт так быстро: с момента появления найдёныша едва прошло два года. Он понятия не имел, как учили летать своих детей демоны, и где проходила тренировка, но знал одно: здесь, на Земле, подобное было запрещено хотя бы по той причине, что ни о демонах, ни об ангелах местные жители не знали. Втолковать двухлетнему демонёнку мысль, что летать нельзя, даже если хочется — дело гиблое. Да и выводить его куда-то в люди страшно: он мог расправить крылья и выставить напоказ шипованный хвостик в любом людном месте просто «потому что чешется». В итоге, после долгих мучений Тори и истерик Лютика, и были придуманы эти каждонедельные походы «по грибы». Они уходили подальше от цивилизации, где маленький Низший резвился, летая до забытья, пока обессиленно не падал с измученных крыльев. Вскоре, повзрослев, он научился контролировать свои желания, но традиция осталась: они так же ходили «по грибы». — Да и потом, мне нужно собрать крестовик, он как раз в цвете. А тут не найти. Сердце пошаливает. Демонёнок протяжно вздохнул, смиряясь с походом на природу в недалёком будущем. — А что, мяса нет? С кровью желательно? — уныло протянул Лютик, безнадёжно ковыряясь в тарелке с овощами и куском пропаренной рыбы. Старик, как всегда, когда разговор заходил об индивидуальных предпочтениях в еде, вздрогнул. Ему так и не удалось перевоспитать тёмную сущность: чем старше становился демон, тем настойчивее он требовал крови. Они не так давно крупно поссорились с Люцием на эту тему: старик в мусорном ведре нашёл обглоданный до кости скелет мелкого млекопитающего, предположительно кошки. Съедено было всё: мясо, внутренности, а особо крупные кости раздроблены и оттуда высосан костный мозг. Тори побледнел тогда, будто мертвец, и с размаху залепил пощёчину, обзывая растерявшегося демонёнка «вурдалаком» и «пожирателем мертвечины». — Так он живой же был! Так вкуснее... — возмутился Лютик, за что схлопотал по второй щеке. После криков на полдня, нудных нотаций, перемежающихся битьём посуды и нервным хлопаньем дверей, после истеричных обвинений «Ты меня не любишь, я тебе не нужен» в обе стороны, ангел и демон пришли к перемирию. Тори признал, что был не прав, ударив воспитанника, а Люций пообещал «так больше не делать». Успокоенный старик решил, что тот имел в виду не есть больше живых существ, но Лютик под этой фразой подразумевал лишь то, что не будет выкидывать объедки в мусорное ведро. Несмотря на невкусную пищу, настроение у демонёнка было приподнятое: можно будет полетать и размять хвост. С другой стороны, он давно не ел нормальной еды, и начинал замечать в себе «нездоровую реакцию», как говорил его приёмный отец. Лютику всё сильнее хотелось вгрызться в чьё-нибудь горло, ощущая солоноватый вкус крови, обжигающей глотку. Например, в горло Габриэля — демона, жившего в доме «69-s» через дорогу. Тот был старше на семь лет и на протяжении всего времени, проведённого на Земле, докучал подростку, набрасываясь в самых неожиданных местах. В основном по мелочи: то кошелёк отберёт, то одежду испортит, бывало, в подворотню затащит, а там и вовсе сделает вконец непристойное предложение. Узнав по слухам от третьих лиц, что Тёмный готовится к межпространственному прыжку в «Рай», Люций намеренно сообщил об этом ангельским властям, попутно указав место прибытия, за что был пойман разгневанной бестией в безлюдном переулке. От расправы его спас внезапно объявившийся субъект, предположительно Высшего происхождения. За это демонёнок был тому благодарен и зол одновременно: его, сына ночи, унизили перед каким-то там трусливым ангелом! Оставалось надеяться, что полёты сегодня более-менее развеют осевшие осадком воспоминания. С полчаса Тори безэмоционально наблюдал за тем, как Лютик бесцельно стучал вилкой по посуде, и, добившись, чтобы парнишка проглотил несколько кусочков капусты, наконец, но не без тяжкого выдоха потёр руки: можно выдвигаться. «По грибы» они ходили за город, туда, где проточила себе глубокую тропу вековая река. Тори всегда заходил подальше и принимался за поиски нужных ему трав и корешков, а Лютик предоставлялся сам себе. Место было необыкновенное: после удушающей городской атмосферы фабрик, заводов и иных громадных строений здешний запах, чистейшие цвета природы и крохотные жители водоёма казались самым настоящим чудом. Здесь даже солнце было другое — мягкое, ласковое и доброе, а не бьющее по глазам из-за угловатых крыш. — Я хочу поохотиться. Старый ангел пытливо посмотрел в улыбающееся лицо демонёнка. Каждый раз, когда чуткий юный взгляд замечал малейшее неестественное шевеление в густой траве, Лютик напрягался, с трудом удерживаясь на месте, словно молодой неопытный щенок, которому не терпелось поиграть; ноздри острого носика расширялись, жадно втягивая воздух, а контур ярких губ очерчивал язык, в мгновение становившийся змеиным. Делать нечего: даже если запретить, парнишка не послушает. Поэтому Тори, в сомнении покачав головой, дал добро, при обязательном условии, что вся пойманная добыча впоследствии будет отпущена. Люций обещание сдержал. За пару часов ему удалось словить несколько жаб и десяток кузнечиков, каждому из которых он затем подобрал в пару по бабочке; порезвился наперегонки с воробьишками и под конец хватанул за уши неосторожного зайчонка, которого захотел показать своему старику. Но в своём юношеском порыве он слегка не рассчитал приложенную силу, и под ноги Тори свалился свежезадушенный трупик беленького зайчика. — Ой. Не сложилось... — пробормотал Люций, а потом глянул на старика. Тот побледнел и схватился рукой за грудь, разминая область сердца. Губы враз потеряли окраску, под глазами проступили синяки, оттеняя голубые, мутноватые глаза. Он раскрывал рот, видимо, желая что-то сказать, но выходило лишь невнятное бульканье. — Нет-нет, ты не думай! Я не специально! Садись! Люций, перешагнув мёртвого зайца, подхватил под руки Тори и потянул вниз, понукая опуститься на землю. — Дыши, чёрт возьми! Демонёнок, видя, что старику совсем плохо, метался, не зная, как помочь. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, всегда застёгнутой под воротничок, похлопал по щекам, надеясь вернуть цвет. Но эти действия весомого результата не принесли, Тори задыхался. Из бледного он стал красным, а затем и вовсе посинел, видимо, для разнообразия; рука судорожно сжала ладонь Лютика, едва не ломая кости; он пытался что-то сказать, но из глотки вырывался лишь хрип. По спине юноши пронеслось вихрастое стадо мурашек, и маленькие чешуйки от основания хвоста и вдоль позвоночника встали дыбом. Бухающее сердечко пронизал лезвием страх. Роящиеся мысли в голове сменяли одна другую, в панике подбирая варианты возможного спасения, но по противоположную сторону какая-то другая, невообразимая сила удерживала его, диктуя свои правила. Лютик беспомощно наблюдал за тем, как тело ангела наконец выгнулось в агонии и упокоилось навсегда, а глаза уставились мёртвым взглядом в чистое небо. Всё произошло слишком быстро и, казалось, ненатурально, будто старик решил неудачно подшутить над нерадивым воспитанником. Лютик напустил на лицо странное выражение: в нём как будто можно было прочитать множество эмоций, и в тоже время оно было пустым. В его медовых глазах, отражающих мягкое перемигивание солнечных лучей и оттого казавшихся светящимися откуда-то изнутри, заиграли чернеющие пятна. Сначала раз, затем ещё, стремительно увеличиваясь и ускоряясь, заслоняя грязной пеленой переливающуюся радужку. Что такое смерть? По-разному ли стоит воспринимать угасшую жизнь вариаций возрастов, поло́в, видов? Смерть ребёнка, мальчика, девочки, старушки, старика, любимой собаки, стомиллиардной летучей букашки. Какая разница? Есть существо — и нет существа. Погибает, разрываясь на части, целый мир, сокрытый в каждой трепещущей душе. Есть человечек — и нет человечка. — Есть ангелочек — и нет ангелочка, — едва слышно, одними губами произнёс Лютик, накрывая ладонью морщинистые веки. От недвижимого тела распространялся пряный запах — простой человек бы вряд ли уловил аромат остановившегося кровяного течения, но демонёнок невольно задерживал дыхание, пытаясь оттянуть момент неизбежного. В черепной коробке будто подорвали не один десяток новогодних хлопушек, слух притупил громкий скрежешущий шум, любовно заигрывая с подкошенным сознанием на волнах ультразвука, а силуэтные очертания расплывались перед глазами. Все его шесть чувств заполонило одно — чувство голода, которое комом встало в горле, и сколько ни пытался Люций его проглотить, ничего не выходило: наружу рвалась тёмная сущность. Он сидел на земле перед мёртвым телом, скрестив ноги и слегка раскачиваясь, а в голову наползал кровавый туман, и будто кто-то нашёптывал отрывочно, соблазняя, уговаривая, решая за него. «Еда... Тёплая... вкусная... Съешь её, ты голоден! Ты так давно не ел! Вкусное мясо, почти свежее. Пусть и старое, но можно прожевать. Съешь, съешь, съешь!» Если бы кто посмотрел сейчас со стороны на обрисовавшуюся печальную картину, то увидел бы молоденького крылатого и хвостатого парнишку с диким взглядом темнеющих глаз, бормочущего, словно в бреду, уговоры поесть, на коленях которого лежал седой как лунь старик, издалека казавшийся спящим. Люций всё ещё помнил этот вкус. В раннем детстве, в тёмной комнатке, когда он впервые, неосознанно, повинуясь воле инстинктов, попробовал светлой крови. Психика, сломанная долгими годами отсутствия до́лжной пищи, окончательно слетела с катушек, и демонёнок, утробно зарычав, впился удлинёнными зубами в худое запястье безжизненного тела, присасываясь пиявкой и едва не урча от вкуса ещё неостывшей субстанции. Тори ведь умер своей смертью?! Инсульт? Инфаркт? Сам, сам! Это не было убийством! А значит, Лютик не нарушил данного обещания, самозабвенно наслаждаясь обжигающей алой жидкостью, закатывая глаза в захватившей эйфории и разгрызая чуть жестковатое, но вполне сносное на вкус мясо. Возможно, когда-нибудь он будет жалеть об этом, но не сейчас. Лютик любил своего старика, наверное, больше всех на свете. Тори всегда был рядом, сколько он себя помнил, с самого младенчества, на протяжении долгих семнадцати лет. Выкормил и вырастил, воспитал, обучил грамоте жизни, основным законам и правилам. Ангельским правилам. Многое Лютик не понимал и раньше: озвученные и зазубренные крепче таблицы умножения условия «как жить» и «что делать» просто не умещались в маленькой головке, противореча и конфликтуя с его естественной, тёмной стороной, в то время как та совершенно не хотела уступать. Теперь же и вовсе все нотации и проповеди смешались между собой, извернувшись смыслом вспять. Тори был хорошим. Хорошей, сильной личностью. Хорошим отцом, пусть и не родным. Хорошим ангелом. Сладким, вкусным ангелом, не утратившим, несмотря на почтительный возраст, свою необыкновенную сочность. В груди всё ещё щемился страх, подстёгивая демонёнка трапезничать быстрее. Лютик, отрываясь от процесса и облизываясь, каждый раз боязливо осматривался кругом, но поблизости не было ни души; ничто не могло помешать его первому пиршеству. Парнишка, стягивая зубами невкусную шершавую кожу, упёрся носом в окропившийся багряными пятнами рукав белой рубахи: чтобы действовать дальше, необходимо было избавить старика от одежды. Когтистые пальцы прошагали вверх, разрывая попутно ненужные тряпки. Люций навис над жертвой и растянул губы в азартной улыбке, предрекая, что самое вкусное ещё впереди — прямо за слоями подкожного жирка и продольными волокнами грудных мышц, запертое в округлой клетке хрупких рёбер. Низший зло рычал, когда кровь стекала в траву и безнадёжно пропадала там всуе, смаковал, растягивал удовольствие, поочерёдно облизывая разные участки. Обрубки и куски розового мяса, старательно сформированные, откладывались своеобразными «порциями», выстраиваясь по кругу, а затем и вовсе располагались почти в хаотичном беспорядке. Обсмоктанный и обглоданный скелет было решено бросить в течение широкой реки. А соседям и полиции можно заявить, мол, пропал. Нет тела — нет проблем. Если останки найдут, могут приписать диким зверям, собакам или медведям, например. Родных у ангела в людском мире не было — устроят дворовые поминки, на том и забудут. Только теперь Лютик, вновь обретя здравый смысл, вспомнил, что завтра ему исполнится восемнадцать, по здешним меркам — заветная и желанная черта совершеннолетия, а значит, под опекунство детского дома его не сдадут. Чудесный подарок сделал Тори на его самый важный день рождения! От этой мысли даже настроение поднялось. Домой повеселевший демонёнок решил не возвращаться: гораздо лучше заночевать здесь, на берегу, чтобы на утро погулять ещё немного, а вечером отправиться в какой-нибудь малоизвестный клуб, чтобы точно не встретить никого из знакомых, и как следует отпраздновать знаменательную дату. Убедившись, что труп не найти с первого раза, и даже не со второго, Люций потянулся вверх, словно только проснулся, и запрокинул голову назад. Заходящее солнце не слепило глаз, несмотря на чистое, без облачка, небо. Отчего-то хотелось бегать, как в детстве, и чтобы прятаться за деревцем, которое не скроет не то, что человека, но и палку. Но осознание, что его некому искать, — Тори благополучно почил и даже съеден, пусть и не червями, — вдруг ударило, словно обухом по голове, и Люций вмиг стал серьёзным. Он окинул внимательным взглядом местность, ища себе место ночлега, и, выбрав невысокое нагромождение камней с парой деревьев, улёгся с подветренной стороны прямо на землю. Засыпая, он подумал, что перед походом в клуб всё же стоит зайти домой: помыться, переодеться и взять денег. На следующий вечер, весьма посвежевший и с хорошим настроением, Лютик бодро протягивал паспорт охраннику, с которым препирался минут пятнадцать на тему того, что он уже совершеннолетний, и ему «можно». Мордоворот скептически переводил взгляд с лица Люция на его паспорт, прощупал документ три раза, отсканировал и проверил по базе, но демонёнок был спокоен: документы, хоть и через «чёрное крыльцо» добытые, были тем не менее подлинными. И вот наконец он оказался внутри. На удивление, по ушам не била дикая музыка, а глаза не слепил мигающий резкий свет. Приятная обстановка в ретро-стиле, тихие, ненавязчивые звуки, далеко стоящие друг от друга столики и немного народа враз покорили Люция. Со слов охраны он знал, что соседний зал совершенно противоположен этому: толпа беснующегося народа, разрывающее барабанные перепонки музыкальное сопровождение, дикие расцветки интерьера и людской гомон, от которого гудит голова и плавится мозг. Всё это находилось за стенкой, но досюда не долетало ни звука. Пока он хотел посидеть за столиком, съесть свой бифштекс с кровью — в удовольствие, смакуя и не боясь, что нужно будет быстро глотать, потому что слышатся шаги его старика... наслаждаться каждым кусочком, сочным и наполненным животворящей жидкостью. А вот потом... возможно и сходить потанцевать в соседний зал. Но до соседнего зала Люций не дошёл: перед самыми дверьми в него врезался негодующий вихрь. Гулкое эхо битового танцтрека отразилось от стен и стихло, когда доводчик медленно затворил дверной проход. Покачнувшись и едва устояв на ногах, парень потянул носом мгновенно смешавшийся с атмосферой аромат Светлого. Ангел, выронив из руки телефон, наклонился, спешно лепеча извинения. Демонёнок последовал его примеру и первый поднял треснувший гаджет, отмечая про себя крайне удручённый вид его хозяина. Ангел был растерян, огорчён и даже подавлен. Он протянул руку и замер в нерешительности, встретившись с Лютиком затравленным взглядом блеклых лазурных глаз. — Мир? Тот горько усмехнулся, припомнив их первую встречу в старой подворотне. — Знаешь моё имя? Низший безразлично пожал острыми плечиками: — Габриэль в последнее время только о тебе и говорил. — Часто вы с ним видитесь? Не дожидаясь ответа, Мирослав отвернулся, успокаивающе массируя подушечками пальцев точки на переносице. Там, где, казалось, скопились за два года предательские слёзы, грозясь вырваться наружу залпами истеричных рыданий. Было больно и стыдно опуститься до уровня сопливой малолетки, наивно поверившей в липовые обещания демона. — Откуда вы вообще берётесь? — О, — Лютик улыбнулся таинственно, вздёрнув уголки выделявшихся губ, от которых всё ещё пахло нежной запечённой кровью, и чинно отошёл к своему столику. — Думаешь, ты таким не будешь? Лицо Мирослава исказилось непониманием, но мужчина, в целях конфиденциальности личной информации, послушно проследовал хвостом. — Знаешь ли, стать «падшим» ангелом — ещё не конец света, — демонёнок нарочито насмешливо поднял правую бровь, теперь в упор буравя взглядом собеседника. — Гораздо хуже опуститься до... Низшего. Кажется, вы нас так зовёте? Светлый ответил сдержанным кивком в подтверждение. Лишь для формальности. А Люций, почувствовав внезапно впервые свою важность перед Высшим существом, выдержал нагнетающую паузу. — Попав сюда, после умеренного строя своего «идеального» общества, ангелы ломаются. Почти все, увы. А «Бог» гласит, что венцом самых страшных грехов является самоубийство. Вот только не называет ни причин, ни последствий. Это каждый открывает для себя сам.