Тест на профпригодность

Несколько секунд Ким стоял неподвижно, виновато глядя на так и застывшее на лице друга недоумение. - Уроды на станции случились, вот что, - зло проговорил он наконец, отвечая уже не слышавшему его Всеволоду. Опомнился и нервным движением убрал бластер в кобуру. И вдруг, не сдержавшись, с бешенством впечатал кулак в металлическую стену, да так, что грохот на миг перекрыл вой сигнализации, а пальцы пронзила резкая боль. Это немного отрезвило его. Не теряя больше ни секунды времени, Ким выгреб из шкафа единственный скафандр, перевернул Всеволода ничком и принялся торопливо натягивать его на друга. - Ты прости, Сев, - неловко пробормотал он, чувствуя иррациональную вину за свою выходку. – Ну, нет времени спорить. А, ч-чёрт! Да давай же! Он, стиснув зубы, рванул скомканный скафандр, пытаясь поправить его на Севке хотя бы до допустимо приемлемой формы. Испуганно бросил взгляд на табло: тридцать секунд! Головы бы оторвать умникам, которые шили эти чёртовы спаскостюмы! Надорвешься ведь, пока наденешь. Можно подумать, что потерявших сознание членов экипажа проектировщики вообще не учитывали. Киму казалось, что неподвижное тело Всеволода весит не менее тонны – настолько тяжелым и непослушным оно было. Наконец, кое-как, он запихал друга в скафандр, поспешно схватил шлем и грубо надел его другу на голову. Бросил взгляд на сменяющиеся цифры: впритык. Трясущимися от напряжения руками Ким защелкнул фиксаторы шлема и в последний раз пробежался по всем швам, проверяя герметичность. Задумавшись не более чем на секунду, вывел настройки всех магнитных зажимов на максимум – и фиксирующие накладки на подошвах, спине и плечах мягко загудели, прижимая Всеволода к полу. Ким прерывисто выдохнул. Страх холодной, противной змеей шевелился где-то на заднем плане сознания, загнанный туда железным усилием воли. Но теперь навалилось облегчение, и оно оказалось чуть ли не разрушительнее, чем охвативший при виде почти пустого шкафа ужас. Что бы ни случилось дальше, Севка уцелеет. И найдет ту косорукую сволочь, по вине которой ангар забыли доукомплектовать спасательными скафандрами. Ким машинально щёлкнул по индикатору кислорода, сбивая предустановочные показатели «пустого» скафандра… И буквально оледенел. Скафандр уже загерметизирован, а значит, должна была начаться подача кислорода внутрь. Но красный сигнал так и не сменился на зеленый. Трясущимися руками Ким рванул тело Всеволода на себя, поворачивая его смесителями к себе. И почувствовал, как внутри все обрывается в поистине космическую пропасть. Смесители не работали; можно было спорить, что и в миниатюрных контейнерах, рассчитанных на два часа работы в космосе, тоже было пусто. Таймер отсчитывал последние секунды до открытия ворот. Ким прерывисто выдохнул, загоняя обратно поднимающийся из глубины души страх, и в панике оглянулся. В ангаре должен был быть полный комплект на четырех человек, но все, что могло помочь спастись, было предусмотрительно унесено кем-то. В душе поднялась глухая, ослепляющая ненависть. Сколько же можно, в двадцать втором веке, на безопасной, защищённой Земле! Сомнений уже не было: это преступление, а не халатность. И теперь, если спасатели опоздают хотя бы на минуту, заносить в список погибших придётся двоих, а не одного. На сколько там хватит воздуха внутри скафандра? Минута, не больше… И половина её уже почти прошла. Ещё пять-шесть минут Севку смогут реанимировать… Может быть, даже больше – хорошо все-таки, что он оглушён, а не просто спит, в таком состоянии потребление кислорода меньше. О собственной судьбе Ким заставил себя не думать. Паниковать имеет смысл тогда, когда есть шанс на спасение и нужно его найти. А его будущее было ясным без малейших сомнений. Спасать нужно Севку, у которого все-таки шанс есть, если спасатели смогут вскрыть ангар за шесть – ну ладно, восемь минут. Для него эти лишние две минуты никакой роли просто не играли. А значит, нечего об этом и думать. Ким бросил быстрый взгляд на цифры, отсчитывающие последние секунды. Поколебался мгновение, понимая, насколько рискованно то, что он собирается сделать – а потом решительно поднял лицевой щиток. Безжалостно зажал пальцами нос Севки, и отпустил лишь тогда, когда почувствовал, как лишённое доступа кислорода тело едва заметно дёрнулось, набирая полные лёгкие воздуха. Чувство вины вновь всколыхнулось с новой силой. Не приведи кому-нибудь такого пробуждения… Ким знал, что за спасение таким вот образом Севка не скажет спасибо. Будь он в сознании, ни за что не согласился на такое его решение. А значит, все было правильно. Все, две секунды до открытия! Фиксаторы шлема встали на место почти в последний момент. Ким, даже не оборачиваясь к воротам ангара, увидел, как начали расходиться огромные створки. По ушам резкой болью ударило мгновенно упавшее давление, сорвались и полетели к расширяющейся щели, практически беззвучно из-за мигом вырвавшегося наружу воздуха, вытащенные Севой провода и платы. Вращаясь, пронеслась мимо вырванная пластина обшивки. Кима с силой рвануло назад, мигом сбивая с ног, и потащило в открытый космос. Рефлексы, все-таки, оказались куда сильнее разума. Не дожидаясь, когда его вышвырнет в безвоздушное пространство, Ким резко выдохнул – до предела, до боли в груди – и плотно зажмурил глаза. Разрыв лёгких из-за оставшегося в них воздуха – смерть куда более верная, чем кессонная болезнь, обморожение и тепловой удар, неизбежные в абсолютной пустоте космоса. Без скафандра можно прожить минуты полторы; Марк Адриан в две тысячи тридцатом выдержал сто семнадцать секунд – правда, о полетах с полученными травмами был вынужден забыть навсегда. Руки и лицо обдало нешуточным жаром: вот же чёрт, солнечная сторона, полутора минут не будет… Почти оглушённый острой болью от ожогов и лопающихся капилляров, Ким с трудом заставил себя держать глаза закрытыми. Потребность взглянуть на станцию, увидеть, быть может, что за ним уже вылетает спасательный катер, была почти непреодолима. Но страх слепоты, как оказалось, был сильнее. Усилием воли подавив прилив паники, Ким подтянул колени к груди, сжался, насколько мог, в комок, пряча не защищённые одеждой лицо и руки от яростного потока ультрафиолета, и замер, экономя последние оставшиеся в кровотоке капли кислорода. Прекрасно отдавая себе отчёт, что шансов у него почти нет, сдаваться Ким не собирался. Любой первокурсник Академии знает, что кровь в космосе, вопреки расхожему мнению, не вскипает: давление внутри организма поддерживается достаточное, чтобы в венах и других крупных сосудах она оставались в жидком виде.* Периферийным капиллярам, увы, так повезти не могло. На мышцы словно плеснули кипятком; ощущение было отвратительным, но знакомым и в чём-то даже привычным, и Ким мысленно порадовался, что ещё может это ощущать: значит, самого худшего он все-таки избежал. А вот к чему не могли подготовить в полной мере даже тренировки в барокамере при ноль атмосфер – так это к жуткому чувству вскипающей и испаряющейся с языка слюны и невыносимому жжению в пересыхающих глазах. А кислород в вакууме, некстати вспомнилось Киму, удаляется не только из лёгких, но и через поры кожи… Словно подстёгнутое этой мыслью, вроде бы несильное пока удушье начало расти с пугающей скоростью. Второму даже показалось, что намного раньше, чем истекли расчетные пятнадцать секунд. Вновь всколыхнулся и послушно откатился на задворки сознания безысходный ужас. Севка выживет, все было правильно, и получше тебя офицеры погибали в космосе. Не нравится – подумай, что было бы, сообрази Всеволод первым, что происходит. Он, по крайней мере, не напрасно – а вспомнить, сколько людей было выброшено в открытый космос по халатности или из-за случайной аварии… Последняя мысль показалась здравой, но вспомнить, почему он об этом подумал, Ким не смог: шум в голове достиг наивысшей силы, и сознание, не выдержавшее асфиксии, милосердно погасло. *** Темный купол кабины симулятора мягко захлопнулся над головой, и Норн Иильс с глубоким вдохом откинулся на ложемент, привычно застёгивая страховочные ремни. Гравитация в три стандартных - не такая уж большая нагрузка, для тренированного космонавта-испытателя – почти развлечение. Но пренебрегать требованиями безопасности не стоит. Тем более сейчас, когда восстановительный период почти закончен, и для допуска к службе осталось сдать всего несколько обязательных нормативов. Руки привычно легли на рычаги, машина едва заметно вздрогнула, включился, загудев, информационный блок. Норн едва заметно улыбнулся, не открывая взгляда от экрана, где стремительно уходило вниз и в сторону изображение иллюзорной поверхности. Космоса не хватало. Два месяца на Фиксе, на облегченном режиме, практически без тренировок в реальных условиях, сделали жажду полёта почти невыносимой, и сейчас Норн буквально наслаждался предвкушением долгожданной встречи с космическими трассами. Растущая сила тяжести мягко вжала в ложемент. Не отрывая глаз от приборов, Норн свободными руками переключил стабилизаторы, одновременно убирая атмосферные закрылки. Сценарий «полёта» он знал почти наизусть, ещё с тех пор, как был курсантом, и сейчас даже не задумывался над своими действиями. По такой траектории он даже настоящий корабль провёл бы с закрытыми глазами, а этот симулятор не предусматривал неожиданных «аварий» или форс-мажоров. Детская забава; как раз то, что нужно надорвавшемуся от непосильных перегрузок фиксианцу, чтобы постепенно привыкнуть к перегрузкам после реабилитации в условиях пониженной гравитации. Норн знал, что сейчас без труда выдержит десятикратно более серьёзную нагрузку. Но с мнением медиков не спорил. В конце концов, им виднее. Тем более, что командование уже объявило предварительную дату рейда, и за оставшиеся двадцать дней нужно полностью вернуть себе форму, чтобы не стать для соратников обузой. Кабина привычно нырнула влево, увеличивая скорость; Норн, не отвлекаясь от собственных размышлений, потянул штурвал на себя, выравнивая высоту. В этот момент все и случилось. Дыхание перехватило от короткого спазма и навалившегося вдруг, безо всякой причины, ужаса. Под сердце словно ударили раскалённой добела иглой; и тут же в эту прореху, словно сквозь дыру в обшивке корабля, хлынула ледяная пустота, вымораживая душу и парализуя мышцы. Норн сдавленно ахнул, дёрнулся, еще не понимая, что происходит. Кабина симулятора резко рыскнула в сторону, когда руки капитана, не осознавая этого, судорожно вцепились в рычаги. Будь на его месте кто-нибудь другой, сигнализация уже взвыла бы, сообщая о проваленном тесте. Но рефлексы оказались сильнее разума и даже сильнее инстинктов. Стиснув зубы, Норн с усилием вывернул штурвал на себя, на секунду забыв, что находится в симуляторе, который можно, при необходимости, просто отключить, и мягко перевёл кабину в посадочное положение. Откинул купол и, задыхаясь, почти выпал наружу. К нему уже бежали встревоженные целители, разумеется, отметившие на приборах и перебои в пульсе, и резкий скачок давления. А для того, чтобы заметить буквально захлебнувшийся ужасом эмофон, никакие аппараты и вовсе не были нужны. - Капитан Иильс, что случилось?! – подбежавшая первой доктор Солле подхватила своего самого спокойного пациента под руки, помогая удержаться на ногах. Буквально повиснув на хрупком плече, Норн без сил опустился на пол рядом с кабиной. Помотал головой. - Не знаю… Ощущение паники и тянущая фантомная боль где-то под рёбрами, там, где находился эмпатический узел, и не думала стихать. Скорее уж, наоборот. В сознании натянулась и надрывно зазвенела, словно грозя вот-вот порваться, тонкая стальная струна, яркая, как луч бластера. Несколько секунд Норн непонимающе вслушивался в себя, пытаясь успокоить колотящееся, казалось, прямо в горле сердце. А потом струна почти ощутимо тренькнула – Норну показалось, что он почти услышал этот жалобный звук – и начала гаснуть. И лишь теперь он понял. - Нет… Солле с испугом ахнула, подхватывая начавшего заваливаться набок капитана. Но тот уже выпрямился, стиснув в кулак всю свою волю. Цепляясь, как древние моряки за обломки разбитого бурей корабля, за островок здравомыслия и офицерской выучки. Остановиться! Стиснуть зубы, замолчать, успокоиться! Он не имел права сейчас срываться, впадать в панику, терять драгоценные секунды. Сейчас, пока ещё можно хоть что-то сделать... Или уже нельзя? Несмотря на чудовищное волевое усилие, сохранить хотя бы видимость спокойствия было почти невозможно. То, что жило на самой грани сознания, незаметное, неощутимое, ставшее за последний год привычным, как дыхание, гасло. И Норну показалось, что кто-то перехватил удавкой его собственное горло. Память взвыла в ужасе и отчаянии; точно также когда-то, всего несколько лет назад, гасло в агонии его маленькое бесценное солнышко, его свет и смысл жизни. А ещё раньше эта же равнодушная холодная пустота выросла там, где всегда, с самого первого вдоха, незримой поддержкой ощущались мать и отец. А теперь – Ким. Норну даже не нужно было прислушиваться, чтобы понять – безошибочно, как обычно узнают без подсказок знакомый голос – кому именно принадлежит этот яростный пронзительный луч. Фиксианцы, вопреки сложившемуся мнению, очень редко устанавливают с чем-либо настолько прочную связь. Но если это случается, беду, произошедшую с ментальным родственником, ощущают на любом расстоянии, мгновенно и безошибочно. Хотя Норн отдал бы любые сокровища, чтобы все-таки ошибиться. Чёрное, беспросветное отчаяние – опять опоздал, опять слишком далеко! – навалилось, не давая дышать. Суетящиеся вокруг врачи, уже сообразившие по виду пациента, что происходит, беспомощно отступили; только доктор Солле, невзирая на понимание, что теряющему родственника сородичу не сможет сейчас помочь никто посторонний, покрепче вцепилась в него тонкими ладошками, отчаянно транслируя поддержку и сочувствие. А толку-то. Тепло чужой заботы проваливалось во всё расширяющуюся в душе пробоину, которую не заделать, не заполнить – швырни в неё тепло и любовь хоть целого Фикса. Хотелось просто спрятаться, закрыться, перестать дышать – лишь бы не осознавать, что ещё кто-то, успевший стать бесконечно дорогим, уходит туда, откуда нет возврата. А потом уже почти погасшая нить эмоциональной связи вдруг вздрогнула… и начала медленно разгораться вновь. Норн почти ощутил, как за сотни световых лет вздрогнуло и неохотно забилось чужое сердце. Ледяная пустота нехотя ослабила свою смертельную хватку, и капитан сумел, наконец, вздохнуть полной грудью. Стальная струна болезненно дрожала, перетянутая практически до предела – тронь, и лопнет. Не оживала, по-прежнему пульсируя холодом и отчаянием, но и не гасла окончательно. Жив? Жив, но ранен, возможно, умирает, возможно, уже ничем не поможешь… Но пока ещё жив. А потом раскалённая игла вновь шевельнулась, прерывая на вдохе только-только восстановившееся дыхание… И где-то совсем рядом с белым росчерком гаснущего бластерного луча натянулась и задрожала вторая струна. Солнечная, ослепительно-тёплая; только вот удушающая пустота смыкалась вокруг неприступной стеной, и луч света гас, гас, гас в подступающих тучах… Застонав, Норн непроизвольно согнулся, прижимая все руки к груди в неосознанном жесте. Почему?! Почему это снова происходит? Почему именно они?!. Почему он опять слишком далеко?! Кто-то из целителей взволнованно вскрикнул, когда бледный капитан Иильс, пошатнувшись, вдруг резко встал, вцепляясь за обшивку тренировочной капсулы и плечо поспешно подхватившей его доктора Солле. Замер, обморочно кренясь вбок и ведя расфокусированным взглядом выцветших до прозрачно-серого глаз по тренировочному залу. Тонкие пальцы пробежались про браслету, выводя на вызов сперва один из забитых в быстрый набор контактов, потом другой. Норн с трудом сдержал стон, когда ни на одном канале, ожидаемо, не последовало никакого ответа. А потом, оттолкнув поддерживающие его руки, в несколько шагов пересёк зал и почти рухнул на консоль, нащупывая клавиши на панели подпространственной связи. - Ким Янсон. Всеволод Буран, - почти прохрипел он, даже не выслушав стандартного приветствия. – Они в опасности. Отследите их коммутаторы. Не важно, откуда! Просто передайте это начальнику оперативной части, срочно. Дождался переключения на другую линию, выслушал ответ и, побледнев, стиснул зубы. - Да. Да, капитан Иильс. Нет, вытаскивайте сейчас. Всеволод умирает. Да, я уверен! Под мою ответственность, если хотите! Связь отключилась; Ветров, не требуя больше никаких доказательств, отключился. Норн успел услышать только чей-то испуганный, показавшийся женским, вскрик и короткий резкий приказ кому-то в том же помещении. И, закрыв глаза, без сил сполз на пол рядом с консолью.