Тест на профпригодность

В одноместной кадетской каюте стояла неживая тишина. Небольшая комната, четыре года бывшая практически родным домом для лучшего выпускника Академии Звездоплавания, сейчас походила на гауптвахту. Не внешним видом, нет – витавшим в ней настроением. Никто не охранял дверь снаружи, можно было просто встать и выйти; но куда? А главное – зачем? Здесь, по крайней мере, не нужно было бояться столкнуться с кем-то взглядом. Для Дмитрия Говорова это сейчас казалось настоящим счастьем. Собственная судьба виделась ему сейчас абсолютно ясной и беспросветной. Впрочем, на фоне того, насколько муторно было у парня на душе, даже неизбежное отчисление и суд казались ему чем-то неважным. Димка умел быть честным с сами собой, и поэтому отлично понимал: если хоть кто-то из капитанов умрёт (по его вине!), он этого себе не простит никогда. Какая уж там Дальняя Разведка… Пока он выводил спасательный катер, пока разворачивался под нужным углом, пока облачался в скафандр и ждал, когда удалится воздух из шлюзовой камеры, прошла, казалось, целая вечность. Затаскивая неподвижного Кима Янсона в капсулу, он уже не верил, что остался хоть малейший шанс вернуть его к жизни. Тогда он ещё не знал, что скафандр, оставленный Андрэ в ангаре, был повреждён. А если бы знал? Этот вопрос он не переставал задавать себе, раз за разом увязая в беспомощных «если бы» всё сильнее. Впрочем, куда болезненнее жгла другая мысль: Янсон устроенную ему проверку выдержал. С честью, будь она неладна. А он сам? Смог ли бы он сам сделать такой же выбор? ...В том, что выбор делал именно Ким, а отнюдь не Буран, Димка сейчас не сомневался. Фразу «оглушение, малая мощность» он хорошо расслышал. Собственно, именно она, а не осознание своего незавидного будущего и даже не вид изуродованного ожогами и гематомами тела инструктора, и вогнала его в ступор, из-за которого он толком не помнил, о чём его расспрашивали ворвавшиеся в лазарет парни из Эс-Бэ. Из лазарета его тогда, помнится, не выставили сразу; до курсанта просто никому не было дела, медики пытались спасти жизнь пациента, про Димку просто забыли. Так что отчаянные попытки реанимировать капитана Янсона, а потом и Всеволода Бурана, Димка наблюдал собственными глазами. Тогда он даже не сразу понял, что кто-то из безопасников (кто именно, он даже не пытался вспомнить, память просто не сохранила этих подробностей) начал мягко подталкивать его к выходу. Эмоциональный ступор продлился и дальше. Как во сне, Говоров добрался до своей каюты, откуда и сообщил куратору обо всем произошедшем. Свою роль – ни в саботаже, ни в запоздалой попытке спасти Кима Янсона – скрывать не было никакого смысла, все равно всё вскроется, когда начнут проверять камеры. Он и не скрывал. Как ни странно, его толком и не допрашивали: начальник станции выслушал пересказ событий, приказал не покидать своей каюты и просто оставил провинившегося курсанта наедине с собственной совестью. Лучше бы сразу отправил под арест. Сидевший на постели курсант сжал голову руками, в жесте полной безысходности упершись локтями в колени, и принялся мерно раскачиваться взад-вперед. На бледном до синевы лице не было не то что румянца – казалось, вообще все краски вымылись с него за последние четыре часа. Чёрные глаза неподвижно смотрели куда-то в стену, и парень сам казался мёртвым. Но, когда дверь каюты тихо свистнула, открываясь, он всё-таки выпрямился и, не глядя на вошедшего, на подкашивающихся ногах поднялся с постели. Визитёр долго молчал. Не выдержав, Говоров поднял глаза – и тут же, словно напоровшись на раскалённый синий штырь, поспешно уронил взгляд, судорожно сжав кулаки. Никаких сомнений в том, что обо всех подробностях преступления, включая причину и способ его совершения, Всеволод Буран уже был осведомлен во всех подробностях, у Димки не было. И даже облегчение от того, что капитан выжил, не могло заглушить невыносимого чувства стыда и отвращения к себе. Чем он думал, когда решил, что галактические герои будут драться за шанс спасти свою жизнь?.. Всеволод долго молчал. Смотрел на уткнувшегося глазами в пол курсанта, и от его взгляда хотелось превратиться в маленькую, незаметную такую кучку пепла. - Гордость Академии… - тихо, с затаённой болью и жуткой, буквально обжигающей кожу горечью, проговорил, наконец Всеволод. – Лучший курсант. Чем вы думали, когда согласились на саботаж? Неужели проваленный, по вашей же вине, экзамен стоил этого? Говоров, чёрт возьми! Димка судорожно вздохнул. - Я… - прохрипел он, и замолчал, не зная, что сказать. «Я не хотел»? Кому это важно – сейчас, когда капитан Янсон лежит в реанимации, без каких-либо гарантий на благополучный исход? «Я не знал»? Но ведь и это будет ложью. Да, Андрэ обманул его, солгал, что никто не пострадает – но нарушить устав он согласился по доброй воле. «Мне очень жаль»? Какое дело до этого Бурану, который жив потому, что его друг спас его, возможно, ценой жизни собственной? - Чего вы добивались? – так и не дождавшись ответа, с тихой яростью спросил Всеволод. – Доказать, что любой человек в беде будет готов грызть всех вокруг, лишь бы только спасти свою жизнь? Это философия диких зверей, Говоров! А вы, мне казалось, человек. Так что, не имеет права капитан Янсон ставить вам «неудовлетворительно»? – голос его повысился, теперь он буквально грохотал, и Димка беспомощно вжал голову в плечи, чувствуя, как щёки жжет невыносимым огнём стыда. – Проверили инструктора на профессиональную компетентность? Довольны?! Он замолчал, явно заставляя себя успокоиться. Говоров, не отвечая, только сильнее ссутулился. Нет, он не был доволен. Было тошно. От себя и того, насколько легко он позволил себе поверить в правоту Дюруа. Спустя полминуты Всеволод, не дождавшись, ответа, заговорил вновь: - Знаете, чем отличается человек от насекомого? И тот и другой, когда оказывается перед лицом смерти, пытается спасти самое дорогое. Только у людей самое дорогое – другие люди. А у вас, Говоров? Кроме обиженной гордости – что дорого для вас? – его слова буквально били наотмашь, безжалостно. А ответить было и нечего. В самом деле, что тут можно ответить?.. – А, Дмитрий? Или вы все еще думаете, что Ким струсил бы в сложной ситуации, как вы и ваш друг-убийца? - Он мне не друг, - беспомощно прошептал Димка, чувствуя, что говорит совсем не то, что нужно и не то, что хочет. - А у таких, как он, и не может быть друзей, - с невыносимой брезгливостью бросил Всеволод. Говоров промолчал. Поднять глаза он не решался, и поэтому видел лишь ноги молодого капитана. И сейчас эти ноги порывисто прошлись по тесной каюте, остановившись на миг рядом книжной полкой, на которой стояла самодельная модель космического корабля – его гордость, его мечта. Которая сейчас превращалась в пыль. Да что там! В пыль она превратилась намного раньше… А сейчас взбешённый капитан в нее же сотрёт и его самого. - Простите, - мучительно прошептал Димка, с ужасом понимая, что хотел сказать совсем не это. - Мне ваши извинения не нужны, - резко оборвал его Всеволод. – Извиняться будете перед Кимом. Если он выживет. Курсант съежился под ледяным взглядом молодого офицера еще сильнее – хотя, казалось минуту назад, испытать больший стыд уже невозможно. Нужно было что-то ответить, нельзя было заканчивать этот разговор – так. Если он хочет остаться – ладно, пусть не офицером, но хотя бы человеком – промолчать нельзя. - С капитаном Янсоном… все очень плохо? – едва слышно выдохнул Говоров. И испытал иррациональное чувство облегчения. Главное, то, что должно было быть произнесено прежде всего остального, все-таки прозвучало. Теперь – будь что будет. - Сорок три секунды в открытом космосе без скафандра. – горько усмехнулся Всеволод, - Как, по-вашему, может с ним быть все хорошо? Помолчал и, развернувшись, направился к дверям. Уже в проходе ноги, за которыми продолжал следить Говоров, не в силах посмотреть молодому капитану в лицо, остановились, и он краем глаза заметил, что Всеволод оглянулся через плечо. В голосе его прозвучала боль. - Ты мог бы стать отличным космолётчиком, Димка. Я не знаю, выживет Ким или нет. Но шанс у него есть, и только потому, что ты добрался до него раньше, чем смогли бы безопасники. Из тебя может выйти хороший офицер. Если сейчас не начнёшь жалеть себя и снова искать виноватых. А можешь стать, как этот… - голос его дрогнул от омерзения, - Лже-Андрэ. Просто подумай над этим. Дверь за ним закрылась. Димка ещё минуту стоял неподвижно, не в силах поднять глаз от собственных ботинок. Потом со стоном закрыл руками лицо и без сил опустился на свою измятую постель. *** Сознание возвращалось медленно и как-то неохотно. Сперва откуда-то выплыли ощущения: тепло, мягко, удобно. Боль пришла с запозданием, и была какой-то приглушённой, словно скрытая за плотным слоем ваты. Тупо ныли все внутренности. Мышцы, казалось, были залиты свинцом – до того невыносимо давила сила тяжести на давно привыкшее, казалось бы, к перегрузкам тело. «Что происходит?» - вяло подумал Ким, с трудом выныривая сквозь тяжёлые волны беспамятства на поверхность. – «Почему не работает контроль гравитации? Была авария?» Нет, не авария. Разгерметизация. Его вышвырнуло в космос. Он с трудом, словно сама память сопротивлялась ему, вспомнил мигание красных огней, тяжелое неподвижное тело рядом с собой, холод ребристой рукояти под пальцами… А потом – словно кто-то открыл кингстоны, и его буквально сбило с ног бешеной волной воспоминаний, образов и накатывающей паники. - Севка! – хотел было крикнуть, но почему-то не смог, Ким. Вокруг стояла оглушительная тишина. Где он? Где Всеволод? Что с ним? Стиснув зубы, Ким невероятным усилием воли открыл глаза. В первую секунду показалось – ослеп. Темнота перед глазами, только мутные цветовые пятна колыхаются неспешно, и не понять – то ли это происходит вокруг него, то ли внутри его собственной головы. Потом зрение медленно сфокусировалось. Чья-то тёмная фигура выпрямилась, убирая что-то от его лица, и почти тут же в зрачки ударил яркий, ослепительный до боли, свет. Ким невольно зажмурился. Но тут же, преодолев себя, заставил вновь поднять веки и, щуря слезящиеся глаза, попытался рассмотреть хоть что-нибудь. Уже знакомое пятно вновь склонилось над ним – на этот раз превратившись в усатое лицо средних лет, что-то старательно говорящее. Точнее, Ким подумал, что он должен что-то говорить – он видел, как шевелились губы врача, но слов не было слышно. Все это было сейчас неважно. Кроме одного. Ангар, скафандр, пустой баллон с кислородом… - Сева? – прохрипел Ким, и не услышал собственного голоса. Лицо над ним исчезло. Он попытался крутить головой – но тело слушалось с трудом, а изображение перед глазами при любом движении смазывалось и плыло размытыми линиями. Смутно Ким чувствовал чье-то присутствие, но никак не мог повернуться, чтобы разглядеть его. Прошло, наверное, минуты полторы. Ким по прежнему не слышал ни звука, но по коже пронёсся слабый порыв воздуха, словно от быстрого движения, и капитан попытался повернуть голову в ту сторону. А секунду спустя свет ламп заслонил тёмный силуэт. Прищурившись, Ким разглядел взволнованное, бледное настолько, что казалось серым, лицо запыхавшегося Всеволода. Губы друга зашевелились, но ни единого звука, по-прежнему, не донеслось до Кима. Лишь теперь до него начало доходить, что произошло. Его все-таки успели подобрать. Сколько прошло времени? Да не так уж важно. Барабанные перепонки, скорее всего, лопнули в первую же секунду. Он вспомнил боль в ушах: тогда он просто не придал ей значения. Свинцовая усталость давила с такой силой, что даже страх перед инвалидностью всколыхнулся и затих, придавленный невыносимой тяжестью. Всеволод продолжал что-то говорить, с тревогой вглядываясь ему в лицо. Можно было бы попробовать прочитать по губам, но Киму было уже все равно. Севка жив, а значит, все было не зря. Глаза слипались, держать их открытыми казалось просто непосильной задачей. Веки опустились, казалось, сами собой. Всеволод, сообразив, наконец, что его не слышат, осторожно взял руку Кима, зажав её между своими ладонями. От рук друга шло успокаивающее тепло, и Ким почти физически ощутил, как тонкой струйкой перетекает к нему, поддерживая, тёплый ручеек участия и тревоги. Наверное, фиксианцы чувствуют что-то подобное, только они – со всеми, а ему, вон, Севки с Норном хватит… Он слабо шевельнул пальцами, пытаясь ухватиться за руку друга, не желая снова оставаться один, и Всеволод тут же сжал ладони крепче. Несколько секунд Ким ещё чувствовал это надёжное тепло дружеского пожатия, пока мир вокруг него медленно растворялся в ватной темноте.