Жестокой взаимностью

Глаза бусинки, непропорционально огромный нос с проступившими от чрезмерного употребления алкоголя венами, зашитая заячья губа и огромное грузное тело. Ничего не изменилось в докторе Бернаре с нашей последней встречи. Возможно, чуть больше усталости во взгляде, чуть более сгорбленная спина и трость в руках, которой он, на моей памяти, не пользовался. И, тем не менее, это был он. Человек, поставивший мне чуть ли не шизофрению. Человек, которого я жалела и ненавидела одновременно. И доверяла ему. — Здравствуй, Кейт, — повторил Пол и указал взглядом на кресло для посетителей, — присаживайся. — Здесь меня называют «Джульеттой», — зло сказала я, не двигаясь с места. — Вы наверняка знаете это. — Знаю, — согласился мужчина. — Так же я знаю, что ты никогда не любила свое второе имя. — Не надо заговаривать мне зубы! Что вы здесь забыли? Он не ответил. Стоял и ждал, пока я займу место перед столом. Он и раньше так делал. Сидел в своем огромно кожаном кресле и ждал, пока очередной приступ сойдет на нет. Иногда ждал долго, по часу, иногда — по два. Доктор Бернар никогда не звал санитаров и не просил дать мне успокоительные. Он верил, что я могу взять себя в руки, победить собственный организм без медикаментозного вмешательства, как бы ни требовал иного мой отец. Меня это подкупало. Со временем стало проще. Проще брать под контроль собственные эмоции, проще не обращать внимание на его внешность, проще довериться ему. А потом… Пол ушел в отставку. Бросил меня наедине с отцом и новым доктором, напоследок объяснив, что они точно заставят меня пить таблетки. И даже, что уже это делают. Мне было больно тогда. Я потеряла единственного человека, который понимал меня. Сейчас он вновь встретился на моем пути, и почему-то на этот раз в десятки раз больнее. — Кейт, ты же знаешь, я умею терпеть, — доктор Бернар улыбнулся. — Сядь и мы все обсудим, как взрослые люди. Я никогда не врал тебе, и ты прекрасно это понимаешь. Я понимала. А потому смирилась. Этому человеку бы сбросить килограмм пятьдесят и в разведку. Вот там бы намного сильнее пригодились его спокойствие и методичность. Кресло было глубоким и мягким, я буквально провалилась в него, и в этот момент накатило странное чувство того, что меня вновь заперли. Как запер меня отец, когда я напугала маму своей истерикой; как заперли меня в клетке, оставив наедине с перекаченной садисткой; как заперли меня в подвале наедине с Кирой. Мягкая кожа сидения — двусторонний скотч, к которому я прилипла. Браслеты на моих запястьях — наручники, сковавшие меня, не дающие двигаться. Оцепенение. Я всегда чувствовала его прежде, чем паника затапливала мое сознание. Я знала, что в течение следующих минут узнаю что-то такое, что облегчит мне жизнь или же камнем упадет на плечи, затягивая в омут бесконечного отчаяния. — Что вы здесь делаете? — спросила, задерживая дыхание и мысленно считая до семи. — Я здесь работаю. — Вас Картер привез сюда? Из-за меня? — это, наверное, то, что волновало меня больше всего. Сама не знаю, почему. Ничего же не изменится от его ответа. Пол посмотрел на меня свои проникновенным взглядом и покачал головой. Я удивленно нахмурилась. Как это нет? — Картер действительно заинтересовался моей диссертацией и пригласил на добровольной основе поучаствовать в исследовании новых препаратов. То, что мы оказались с тобой в одном месте в одно время — невероятное совпадение, Кейт. Невероятное совпадение. Надо же, как просто он это обозвал. Мои руки сами потянули сжать его шею и придушить, но я одернула себя. Он ученый, для него нет человеческого фактора. «Все ради науки» — вот его кредо. Он знал, что я здесь, возможно, даже видел меня до этого. Знал, в качестве кого меня привезли сюда. Знал, но не посчитал необходимым сообщить обо всем моей семье. Если бы он только сделал один звонок. Всего один. Возможно, я бы уже была дома в объятиях папы. Я сидела и понимала, что никому, по-настоящему, никому здесь не нужна, как личность. Для МакКейдна я всего лишь кукла для траха, для Сарры — бесплатная рабочая сила. А Анж… не думаю, что для него я что-то большее, чем обуза, которую ему спихнули. Я пустое место. Даже Бернар здесь имеет хоть какие-то права, а я… не путаюсь под ногами и слава Всевышнему. Кажется, мне уже так осточертело чувствовать себя никчемной, что очередной удар под дых должен был ощутиться чем-то привычным и не достойным внимания, но нет. Эта моральная давка грозила превратиться в мясорубку, после которой я окончательно потеряю себя и свою личность. А ведь когда-то я считала себя сильной и готовой ко всему. Зачем-то же были все эти уроки этикета, самоконтроля и даже каллиграфии. Меня готовили как лидера. Я должна была стать принцессой, той, которой будет доверять народ, кого будут любить, с чьим мнением будут считаться во внутренней и внешней политике. И именно в этот момент пришло осознание: все это бесполезно. Я игрушка в руках садистов. Мои мнение и желания — пыль под ногами этих жестоких людей. Меня засасывало в водоворот грехов и безразличия к судьбе маленького человека. Я стала тем персонажем, чей удел оттенять главных героев по ходу истории, а в конце перегореть, не выдержав напора с их стороны. На сколько еще хватит моей воображаемой брони — вопрос бессмысленный. Природа не дура, она дала нам возможность приспособиться ко всему, что может выпасть на долю человечества. Сможешь справиться или нет — зависит только от крепости твоего внутреннего стержня. И сейчас, когда мне не остается ничего, кроме как свернуться калачиком в попытке продлить мгновения спокойствия, я жаждала ответов, которые, уверена, принесут еще не мало бед. — Вы все еще даете мне успокоительные? — я подняла блестящие от непролитых слез глаза на доктора Бернара. Он сидел напротив меня и, как обычно, давал время собраться с мыслями. — Нет, — мужчина покачал головой и кивнул на папку лежащую передо мной. Когда он ее достал, я не заметила. — Это твоя история болезни. Врач, который взял тебя после моего увольнения был дотошным. Вел все дела как личные дневники наблюдений. Почитай. Придвинув к себе папку, вцепилась в нее так сильно, что свело пальцы. Хочу ли я видеть, что писал обо мне очередной мудак, видевший во мне свой интерес? Рациональность говорила: «Это больше не твой бой, остановись!» — а мазохизм ехидно шептал на ухо соблазнительным тоном: «Ну, утоли свое любопытство! Почувствуй вновь эту беспомощность. Потом пожалеем тебя вместе». Пол оставил выбор за мной. Смотрел на меня с ноткой жалости во взгляде, потирая заросший щетиной подбородок. Его глаза говорили, что я не обязана, а я понимала, что, если не сейчас, то через неделю-две-месяц все равно вернусь сюда и прочитаю этот опус. Записи Бернара были короткими, четко и по делу, и поместились на трех страницах, а вот дальше… Дальше начинался Ад.       «Сегодня я получил дело некой Кейт Армсон, девушки с психическим расстройством, имеющим непостоянный характер. (Далее обозн. «Объект/пациентка») Выражается истерическим смехом. Мой предшественник утверждает, что это может быть реакция на какое-то крупное потрясение и что объект в состоянии подавить это в себе без медикаментозного вмешательства. К сожалению, я не склонен к риску. Отец пациентки требует начать полноценное лечение в весьма ультимативной формулировке. Я пытался объяснить ему, что тут нужно время на то, чтобы подобрать подходящий препарат и его дозировку. Он непреклонен. Начинаем агрессивное лечение «преотолоном».

Доктор А. Хоркос.»

      «Препарат не подошел. Объект испытал на себе эпилептический припадок. Все началось с падения, далее шло по обычной схеме: закатывание глазных яблок, выделение пены, конвульсии. Нам удалось откачать пациентку. Она не помнит ничего, что предшествовало до момента падения, как и то, что происходило после. Взяли кровь на анализ. Надеюсь, что импульсивность и потакание требованиям родителю объекта не привели к плачевным результатам.

Доктор А. Хоркос.»

Меня всегда удивляло, что в моей памяти так и не удалось воскресить больше половины из того, что происходило в больнице. Всегда удивляло нежелание папы разговаривать и даже смотреть на меня, пока я находилась в больнице. Но почему он так рьяно настаивал на том, чтобы меня начали лечить без промедления, если был осведомлен о рисках? Я перевернула несколько страниц, останавливая свое внимание на очередной записи.       «Объект находится на грани депрессивного состояния. Истерика, выраженная громким смехом, сменилась безразличием и непрекращающимся плачем. Я не знаю, что делать. Мы перепробовали практически все, что было нам доступно. Есть еще варианты, более опасные, но почти наверняка намного более действенные. Отец пациентки требует начать, но у меня пока получается удерживать его, объясняя это тем, что результат во многом зависит от настроя его дочери. Если она не будет хотеть поправиться, мы только усугубим ее и без того плохое состояние.

Доктор А. Хоркос.»

Негодование и страх Хоркоса я чувствовала даже через ровные строчки, написанные твердой рукой. Он всегда казался мне мерзким человеком, который не захотел, как Бернар, найти ко мне подход. Пичкал меня таблетками, не обращая внимание на мои попытки сопротивления. Може ли так статься, что все это нравилось еще меньше, чем мне?       «Я не могу понять только одно. Почему отец готов убить родную дочь в стремлении вылечить ее? Есть мысли, что психоз пациентки может быть наследственным.» Мои руки дрожали. Слезы обиды и непонимания готовы были пролиться на бумагу, но я упорно сдерживала их в себе. Почему? За что? За что он так со мной? Он ведь всегда любил меня, даже когда закрылся в себе. Время от времени мы проводили милые семейные вечера, которые я бережно хранила в своей памяти. Это были светлые пятна в темной рутине моего существования. Так почему же папа был так жесток? Неужели он потерял себя в стремлении вылечить меня?       «Сегодня пришла мать пациентки. Это было что-то новое. Объект проявил агрессию и предпринял попытку сбежать. Она чуть не задушила санитара выше ее в два раза. Поразительное желание жить, но никакого желания вылечиться. Все прекратилось, когда Кейт увидела свою мать. Нам удалось скрутить ее. Пациентка не сопротивлялась, сразу упала в обморок. Может быть, пришел момент пересмотреть весь пройденный путь?

Доктор А. Хоркос.»

Я не помнила этого. Я НЕ ПОМНИЛА, КАК НАПУГАЛА МАМУ! Я не помнила ничего из того, что Хорсон описывал в моей медкарте! Какими же сильными наркотиками меня пичкали, если из головы практически начисто вылетели три месяца моей жизни?       «Она сама пришла ко мне. Сама выявила желание сотрудничества. Начала добровольно заниматься спортом и правильно питаться. Я решил на время отменить лекарства, чтобы посмотреть на ее состояние, когда она не похожа на «овощ», да простят меня коллеги за такое определение. Потребуется несколько дней, чтобы понять, чего мы наворотили, отравляя молодой организм. На вопрос «Почему ты решила, что нужно лечиться?» он ответила: «Я очень люблю свою маму,» — поистине, связь матери и ребенка — это намного большее, чем обычные инстинкты, возможно, что только Всевышнему дано знать глубину этих чувств.

Доктор А. Хоркос.»

      «Это что-то невероятное и в это слабо верится, но пациентка полностью здорова! Неужели Пол был прав? Я готов рвать на себе волосы за то, что не послушал его и пошел на поводу у Армсона, убивая его дочь. А все, что нужно было — это мать, которую она не видела длительное время. Как бы не было стыдно за себя и свою самоуверенность, я с радостью пишу в заключении, что пациентка излечилась!

Доктор А. Хоркос.»

» А на следующей странице прямо по середине всего одно слово.

«Рецидив»

На этом месте записи прерываются, что очень странно, ведь после того, как мне сказали, что болезнь вернулась, прошло пять с лишним лет. И все это время Хоркос был моим лечащим врачом. Он не мог прекратить записи просто так. Пролистала оставшиеся страницы, но они были пустыми. Даже на просвет проверила бумагу — ничего. Удивленно посмотрела на доктора Бернара. — Дочитала? — Да, но… Почему? Почему все закончилось так странно? — потрясла папкой в руках. — Хоркос не тот человек, который просто забьет на ведение истории болезни. Я… я не понимаю. — Потому, что с этого момента, Кейт, начинается самое интересное, ведь ты действительно излечилась. Тебя просто так кормили лекарствами на протяжении пяти лет. — Ч-что? Что вы несете?! — Твой отец приказал. Не знаю, как он смог надавить на этого горе-целителя, но… он описал все в другом журнале. Своем, личном. Мне протянули еще одну папку, поменьше и потолще. Я вырвала ее из рук Бернара и прижала к себе, затравленно глядя в его глаза. Мне не хотелось верить его словам, ведь это значило бы, что даже родной отец предал меня. Что он вовсе не помешался на моем исцелении, а просто пичкал меня отравой, прекрасно зная, как это опасно. Мне хотелось узнать: за что? Вот только я боялась. Неимоверно боялась! До трясущихся коленей, до заикания и прервавшегося дыхания. Я готова была задохнуться ради ответов, готова была упасть замертво, оставленная абсолютно всеми в этом мире. Просто хочется понять, что я им всем сделала. — Вы читали? — Да. — Будет еще больнее? — я сглотнула ком в горле и посмотрела на потолок. — Намного-намного больнее, чем сейчас, Кейт. Я не могу, да и не хочу, приказывать тебе. Но уверен, что в твоей голове сейчас столько вопросов… Ты сможешь найти ответы на большинство из них. Я знаю тебя, ты очень сильная. Ты сможешь отпустить это. Со временем. Но я думаю, это именно то, что ты должна увидеть. — Хорошо, — шепот, еле различимый даже в тишине больничного блока. На нужной странице был загнут уголок. Над первой записью стояла дата, совпадающая с датой последней записи в моей медицинской карте.       «Я стал преступником. Меня вынудили. Все оказалось намного хуже, чем мне думалось. Это не просто желание отца вылечить свою дочь. Это приказ сверху. Я боюсь, что если не соглашусь, с моей семьей что-то произойдет. Что-то, определенно, нехорошее. И мне так страшно, что я своими руками убью ни в чем неповинную девочку. Хотя, именно этого они и добиваются, просто не хотят марать руки.»       «Здоровый организм отторгает самые легкие препараты. Новый приступ эпилепсии. Повезло, что одна из горничных умела оказывать первую помощь. Я был на волоске от звания «убийцы»!»       «У нее началась мания преследования и галлюцинации. Я не могу смотреть ей в глаза. Мне кажется, что Кейт все знает и буквально каждым своим жестом обвиняет во всем меня. А если нет, то я поражен, сколько мудрости скрывается во взгляде четырнадцатилетнего ребенка.»       «Я хочу отказаться от всего. Не могу убивать здорового человека. Я давал клятву беречь человеческую жизнь, ценить ее и делать все, чтобы помочь. Сейчас я не испытываю ничего, кроме отвращения к себе.» Эти записи не были такими ровными, как в медкарте. Не было терминов и разглагольствования. Повествование велось как монолог и больше напоминало записи в личном дневнике. Было видно, как плохо Хорсону от происходящего.       «Они похитили мою Маргарет. Сказали, что вернут ее только после личного разговора. Вернусь ли я живым? Удастся ли мне вернуть мою малышку? А ведь они одного возраста. За меня никто не будет держаться. Не я, так кто-то другой убьет бедную девочку.»       «Я собираюсь пойти на госизмену.»       «Мне удалось вернуть дочь домой. Я узнал кое-что любопытное. Кейт Армсон не родная дочь дипломата Армсона. Она бастард. Незаконнорожденная принцесса Шейтта. И она мешает многим. Своему отцу, который ненавидит плод изнасилования собственной жены, но не может убить так трепетно ею же любимое дитя. Королю, биологическому отцу, чей сын в свои восемнадцать испытывает сильное чувство к девочке. Правящей семье не нужен инцест. И почему все винят бедную девочку, если все проблемы из-за человеческого эгоизма и похоти? Что осталось от когда-то доброго народа? Неужели власть убивает все святое в человеке?»       «Я не хочу брать грех на душу. Долго думал, как сделать все так, чтобы спасти ребенка и не навлечь беду на свою семью, и нашел выход. Эффект плацебо. Все гениальное — просто! Она будет пить обычные пустышки.» На этом записи того времени прерываются. Следующая была последней и написали ее около месяца назад.       «Всевышний! Спаси мою душу! Она пропала. Видимо, сильнейшим мира сего надоела эта кость в горле. Все близилось к свадьбе, и Кейт решили просто убрать. Что ж, девочка, прости меня! Я пытался спасти тебя. Надеюсь только на то, что она не мучилась.» Все. Конец. Я перечитывала последние слова раз за разом и не могла остановиться. Хорсон не был уродом, он, как и Пол, пытался помочь мне. А я за своей детской обидой не замечала этого, открыто хамя ему в лицо. Стыдно, как же стыдно! Противно. И больно. Больно от предательства. Я закрыла папку и прижала к груди. Кричала, рыдала, но слез не было. Они стояли в глазах до последнего, но так и не пролились. Хотелось точно так же выключить блядские чувства. Боль и ненависть, я не знала, чего было больше во мне. Я наконец-то ненавидела кого-то, кроме себя. Отца. Отцов, которые так просто травили меня все эти годы. Думали, что травили. А у самих духу не хватило окончить это все более легким и быстрым способом. Наверняка, король ликует, а отец спивается только из-за смерти жены. Моя судьба никого из них не волнует. Меня никогда не искали. Я никогда не была никому не нужна, кроме моей мамочки. Меня наверняка через минуту после исчезновения просто причислили к погибшим или пропавшим без вести. Хотелось кричать на пределе громкости. Хотелось громить все вокруг. Хотелось убить их. Лишить жизни так, чтобы они мучались. Чтобы прочувствовали все, что чувствовала я. Беспомощность и ущербность. Чтобы молили о смерти, а им не давали сдохнуть. Чтобы Всевышний никогда не пустил их к себе. Честно, я была готова уже начать выкрикивать проклятия, когда поняла, что меня отпустило. Просто раз — и все прекратилось. Пришло опустошение, которое я так жаждала по протяжении последних недель. Пришло осознание: а мне некуда возвращаться. Меня попросту убьют. Не думаю, что на этот раз они будут столь гуманны. — Кейт, я сожалею… — Заткнись! — подняла злой взгляд на Бернара. — Ты же точно такой же! Почему ты согласился работать на Картера? — Я уже на пенсии. Мне хочется… — Он людей убивает, алло!!! — закричала я и вскочила на ноги. — Ты продался. Как многие, как все. Ты знал, что я здесь на правах наложницы… У меня даже прав никаких нет! И все равно промолчал. — Тебя никто не приехал бы вызволять, — пробормотал он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Да плевать! Ты должен был что-то предпринять, Пол! — Я никому ничего не должен, Кейт. Я занимаюсь тем, что люблю, мне платят огромные деньги! Ты доверяла мне? Что ж, прости, подвел. Но тебе никто бы не помог, ясно? Знала, что он прав, и от этого становилось только хуже. Все эти дни я жила лишь мыслью, что папа не прекращает поиски, что у меня еще остался на этом свете хоть кто-то близкий. Что, возможно, через год-два я смогу выбраться отсюда, вернусь домой, начну нормальную жизнь. Теперь это утопия. И так хочется причинить кому-то такую же боль, какая разрывает меня сейчас изнутри, но знала и понимала: Бернар не виноват. Он не несет ответственность за то, при каких обстоятельства я родилась. Он несколько месяцев помогал мне, пока его не отправили в принудительную отставку. Неужели и здесь отец постарался? — Ясно, — прошептала тихо, потому что голос осип от нервов. — Я… никогда не благодарила тебя. Ты действительно помог мне тогда. Спасибо. Не помню, как вышла из кабинета. Не помню, какими глазами смотрел на меня Анж. Все было как в тумане. Словно я снова сижу на успокоительных, которыми меня кормили на завтрак, обед и ужин. И такое спокойствие и безразличие внутри. К судьбе отца, короля, Шейтта. К своей собственной судьбе. Я умру здесь. Точно знаю, никогда не выйду за пределы этого дома. И вдруг стала понятна мотивация Киры, которая выбрала смерть. У нее тоже не было будущего. Тогда это казалось мне чем-то ужасающим, неправильным и сюрреалистичным. Помню же, как осуждала ее и не понимала, а теперь сама стала такой. Только она так жила три года, а я сдалась чуть больше, чем через месяц. Слабачка. Очнулась от звука приехавшего лифта. Моргнула пару раз и посмотрела на Анжа. Он был спокоен, как и всегда, но я все равно чувствовала его молчаливую поддержку. Вот только впервые не радовалась и не хотела поблагодарить за участие в моей отвратительной жизни. — Ты знал? — Да, — однозначный и понятный ответ, который я до последнего момента надеялась не услышать. — А Картер? — Нет, я попросил Пола не давать эти бумаги ему. — Спасибо, — прошептала и отвернулась от него. — Картер просил, чтобы ты зашла к нему, как освободишься. — Что так приперло? — я усмехнулась и безразлично пожала плечами. — Ладно. Сейчас схожу.

***

— Звал? Я вошла без стука, без почтенного замирания на пороге, чем вызвала бурное удивление МакКейдна. Он отвлекся от телефонного разговора и, сказав собеседнику: «Перезвоню, » — завершил звонок. Не отводя от меня взгляда присел в кресло и убрал аппарат в верхний ящик стола. Я внимательно проследила за этим действием, делая засечку в уме. Дышала тяжело, потому что бежала по лестнице, чтобы скорее получить встряску от Картера. Мне нужно было выплеснуть куда-то ту энергию, которая бурлила внутри. Наши препирания были необходимы, как очередной глоток воздуха. Но, к сожалению, я не получила то, к чему стремилась. Он с непониманием смотрел и молчал. Хотелось подойти ближе и прокричать в лицо: «Ну, давай! Глумись! Размажь меня так, как умеешь только ты!» — но, честно, духу не хватило. Я говорила себе, что он не знает ничего и, если говорить откровенно, сильно сомневаюсь, что даже знай он навряд ли позволил бы себе давить на этот нарыв. Даже думать не хочу, как бы повела себя, узнай обо все не от Бернара, а от МакКейдна. Наверное, тут же выбросилась из окна. Когда мы только познакомились, я была запуганной и хрупкой. Сейчас же мои кости переломаны, сердце — разбито, самооценка… да нет ее уже и вовсе. Боль — кровь, текущая по моим венам, слезы — иссохший источник, а ненависть — подпитка. Я больше не та девочка, которую забрал из клетки Анж. Я стала частью системы Картера, подчинилась ей. Бастовать нет ни смысла, ни желания. Меня сломали. Все.

Перегорела.

Как мотылек, прилетевший на огонь. Танцующий с ним танец жизни и смерти. Вот только Картер ли огонь, который в конце-концов уничтожит меня? Нет, он скорее учитель, который преподал один безумно важный урок: все имеет цену, даже человеческая жизнь. И, как правило, стоит она жалкие копейки, потому что мы, люди, существа хрупкие — ломаемся на раз-два. Нас легко заменять. И меня заменят. Как собирался заменить меня мой отец, зачав маме нового ребенка. Он сам убил ее. Своими руками. Не стоило строить козни за ее спиной, уверена, мама чувствовала, что что-то не так. Сразу вспоминаются немногочисленные скандалы родителей, которые я предпочла закинуть на свалку памяти и не вспоминать. Папа всегда извинялся и делал это красиво. Подговаривал меня помочь ему, а мама всегда таяла от этого. Но сейчас, когда все встало на свои места, передо мной вдруг предстал инцидент трехлетней давности. Мне было шестнадцать, и я сбежала на первое свидание с Джеем. Папа после этого вызверился, кричал и бил посуду. Я плакала и говорила, что не буду больше так делать, но он не верил. Орал, что все мы такие с матерью моей: падкие на королевскую семейку. Тогда я не предала этому значения, а сейчас… а сейчас уже поздно. Если бы я только знала обо всем заранее, я бы даже не посмотрела в сторону Джея. Не принимала бы все эти знаки внимания, не целовала его. Никогда не целовала собственного брата. И уж тем более, не трахалась бы с ним в подсобке… К горлу подкатила тошнота, и я, сорвавшись с места, подбежала к мусорному ведру, в которое меня и вывернуло. Весь завтрак пошел наружу, мое тело содрогалось, словно в конвульсиях. Как будто я вновь впала в припадок. Так и стояла в кабинете собственного Хозяина и блевала в урну для бумаг. Ущербно. Отвратительно. Но Картер, как мы выяснили, не из брезгливых. Он подошел и убрал волосы с моего лица, не обращая внимания на тот факт, что они уже и так заляпанные. Его рука опустилась на мои лопатки и мягко погладила. Его губы говорили: «Ну, все, дыши, » — мое тупое сердце отстукивало «спасибо», а желудок — извергал из себя все, что было возможно. Я не могла перестать задыхаться, не могла нормально дышать, меня словно выворачивало изнутри, и никак не получалось взять себя в руки. Где же этот блядский самоконтроль, когда он так нужен, а? Где все эти гувернеры, которые лупили меня просто за то, что я отвела взгляд от их глаз? — Чтобы они все сдохли! — прохрипела в мусорное ведро. — Твари. — Сейчас расскажешь, воды выпей только, — мне в руки сунули стакан, и я судорожно начала глотать воду. — Легче? Не ответила, только кивнула и некультурно вытерла рот рукавом кофты. МакКейдн за руку подвел меня к дивану и заставил плюхнуться на него. Я закрыла лицо руками и шумно выдохнула в надежде, что головокружение пройдет. Картер сидел и молчал, давая мне время придти в себя. Да что ж вы все такие, блять, понимающие-то?! — Что случилось? — спросил мужчина присаживаясь рядом со мной. Не хочу отвечать. Не хочу рассказывать. Не хочу переживать все это еще раз! Хочу, хочу, хочу. Хочу сдохнуть снова! — Сходи к Бернару. А ко мне с этим вопросом не лезь, — грубо? Да. Заслуживаю наказания? Определенно. Сделал ли он мне что-то за очередную грубость? Да нихрена. — Я что-то не знаю? — Поверь, если бы знал, я бы предпочла умереть на месте, чем услышать это от тебя. — Интригует, — он усмехнулся. — Что же это от меня утаили собственные подчиненные. — Прости, что украла у тебя момент триумфа и злорадства, — я улыбнулась. Да, это именно то, чего я хотела. — Но новость — бомба. Обязательно поинтересуйся. — Всенепременно. Пошутим потом вместе? — Дай знать, когда начинать. Я сразу поддержу разговор. Так зачем на ковер требовал? МакКейдн не ответил. Встал, налил еще один стакан воды и торжественно вручил его мне. Обратно не сел. Облокотился бедром о рабочий стол и нахмурился. Пришлось собрать остатки трезвого ума и ясного разума. Ну, что? Переделал паспорта? Решил поиздеваться? Наказать за то, что дочь твою напугала? Не молчи! — Ну? — спросила на выдохе. — Сожалею, твой отец скончался сегодня ночью. Стакан выпал из ослабевших рук, вода растеклась лужей, тут же впитываясь в ворс ковра. Хотелось спросить: «Какой из?» — но рот не воспроизвел ни звука, а губы растянулись в глумливой улыбке. Я открыла рот, чтобы ответить ему, но не знала, что сказать. Подняла взгляд к потолку. Всевышний, как же ты вовремя все устроил. Даже смешно становится, шутка засчитана. Неужели ты решил избавить твою покорную слугу от всех якорей разом? — Наглотался каких-то успокоительных. Две банки выпил. Где взял только? — тихо произнес МакКейдн, не понимая моего веселья. А вот я знала. Знала, что отец всегда держал наготове заначку для меня, если мои таблетки кончатся. Вот только они не заканчивались. Хорсон щедро одаривал меня пустышками. Ну что, Элайджа Армсон, за что боролись, как говорится, да? Испытывала ли я жалость? Да, но только из-за того, что он разрушил все, что так любил. Мы с мамой, несмотря ни на что, тоже любили его. Сильно и по-настоящему. И он любил нас. В глубине души я хотела верить, не обращая внимания на все его поступки. Живы были еще в памяти светлые моменты, которых было больше. Намного больше. Или только я так думала. Папа же всегда был миротворцем в наших с мамой стычках. Мне казалось, он хороший человек. Который в итоге просто смыл свою жизнь в унитаз. Чувствовала ли я скорбь? Нет. Я любила и люблю папу. Этого не отнять. Но я никогда не смогу ему простить эти попытки сгубить меня исподтишка. Это было не по-мужски. Он был трусом, если не смог ничего сказать своего монарху, который изнасиловал его жену, но нашел выход. Решил искоренить зло, которым оказался ребенок. Ребенок, который беззаветно и бездумно любил своего отца. А в итоге получил перо под ребро. Надеюсь, в Аду не так плохо, как рассказывают. — Джульетта? — я посмотрела на Картера. Он все еще ждал от меня хоть какой-то реакции, кроме сумасшедшей беспричинной улыбки. — Что? — я вновь улыбнулась. — Что мне сказать? Мир праху. Надеюсь, перед смертью этот человек просил прощения и отмаливал свои грехи.

Минус один папа.