Девочка, зажигавшая сигнальные ракеты

Аромат здешних цветов немного кружит голову. Не успевший остыть воздух будто попурри из всего, что выросло поблизости. Ничего общего с искусственно-пластмассовым запахом цветов, лелеемых хозяйками на заднем дворе — Джин кажется, что это место и вовсе возникло в каком-то уголке зачарованного леса и ничего общего с рукотворными делами человека не имеет. Та самая смесь благородства и небрежного равнодушия к нему, что есть в Чарльзе, теперь очевидно заметна во всем вокруг. Не похоже, что кто-то здесь всерьез озабочен регулярной стрижкой газона или подметанием дорожек, но ни намека на заброшенность все равно нет. Жизни в школе Ксавьера куда больше, чем в том идеальном доме, где Джин проводит большую часть жизни. Она застывает, оглядываясь вокруг, жадно впитывая впечатления, образы, ускользающее спокойствие, которое — Джин давно уяснила — никогда не длится достаточно долго. Чарльз замечает ее заминку, оборачиваясь сразу же — будто, не глядя чувствует перемену настроения подопечной. Она натягивает рукава до самых костяшек и переминается под взглядом профессора. Ветер делается холодней, но от его порывов защищает чужой пиджак, все еще наброшенный на плечи. Джин кутается в него так, будто защитить тяжелая ткань может не только от ветра. — Тут красиво, — робко говорит она. Чарльз кивает. — Звезды вечером кажутся очень близкими… горят так ярко. Почему-то глаза к небу после этих слов никто из них не поднимает. Мир чудится вдруг хрупкой оболочкой, вроде той, что Джин ощущала в чужом разуме. Он облепляет, второй кожей, становится трудно дышать, и вместе с тем все в пределах этого крошечного мирка — теплое, кристально-ясное, не требующее ни слов, ни телепатии. Чарльз делает шаг в сторону дверей, Джин — следом за ним. — Пойдем, пока совсем не озябла. Нужно пройти парочку формальностей и показать тебе твою комнату. Она послушно следует за профессором, чувствуя, как тот звонко-напряженный мыльный пузырь постепенно сжимается, занимая место где-то в грудной клетке. Тепло скользит по кончикам пальцев и тает, растворяясь в остывающем воздухе. Коридоры школы на удивление пусты, в отличие от картин в голове Чарльза. Пара человек, столкнувшиеся с ними по пути, обмениваются с профессором вежливыми приветствиями и только. На новенькую бросают сдержанно-любопытные взгляды, и Джин немного неуютно под ними, даже учитывая то, что они должны быть такими же, как она. — Я думала, здесь должно быть больше детей. — Лето, — Чарльз пожимает плечами, вкладывая в это слово сотню смыслов. — Кто-то навещает родных, большинство заняты своими делами. Это не тюрьма со строгим расписанием, это… -…дом, — негромко договаривает Джин. — Вы пытаетесь дать дом тем, кому больше некуда идти. О том, что по большей части она озвучивает собственные надежды, потому что не может еще судить о реальном положении дел в школе Ксавьера — добавлять не стоит. Все равно слова звучат с той толикой отчаянья, что создается чувство, будто девочка скорее просит у кого-то об этом, пытается закрепить произнесенным вслух кусочек реальности на нужном месте. Это должно быть правдой, потому что Джин горит и сжигает пути к отступлению. Больше не будет холодного серого дома, где она сможет прятаться от всех, от семьи и от самой себя. Тесный кокон сломан, и огонь чувствует долгожданную свободу. Она думает, чувствует ли Чарльз это? Обжигает ли его пламя, когда он касается ее разума или это происходит только с самой Джин, в ее крошечном локальном мирке? Перед ней открывают двери, кажется, кабинета, и мысль обрывается еще одной нитью в спутанном клубке чувств, большинству которых даже не получается найти названия. — О, ты, наконец, довез новенькую, Чарльз, — насмешливый женский голос с легкой хрипотцой заставляет поднять взгляд и осмотреться. В кабинете, похоже, и в отсутствие Чарльза кипит жизнь: на столе, закинув ногу на ногу, женщина с волнистыми светлыми волосами. Правда те на десяток секунд будто перетекают, становясь прямыми и рыжими, заставляя Джин вздрогнуть. — Рейвен, не пугай девочку своим трюкачеством, — журит (вновь) блондинку бледный и слегка растрепанный парень, поправляя очки. — Вот именно — не отбирай работу у Хэнка, Рейвен. А вот мужчина, нагло курящий возле окна, не был незнакомцем для Джин. Ну, в каком-то смысле. Именно его она видела в воспоминаниях Чарльза, в тех счастливых, наполненных пониманием и общими целями, моментах. Но там же она видела — обрывками — что-то еще. Все в этой комнате, очевидно, хорошие знакомые, друзья, вероятно. Между Чарльзом и Эриком чувствуется что-то не столь простое, будто им обоим пришлось пройти долгий и трудный путь, чтобы прийти к тому, что есть сейчас. «Иногда дружба берет с нас дорого, чтобы зваться настоящей». Голос Чарльза звучит суховато, со скрытой печалью, но так по-настоящему, что Джин не сразу понимает: говорит он телепатически. Но, по крайней мере, ее не бьют по рукам за покушение на личную жизнь, да и остальные не реагируют как-то неординарно. — Джин, это Рейвен Даркхолм, Хэнк Маккой и Эрик Леншерр — мои… коллеги, — в паузу перед словом «коллеги» Ксавьер явно умещает множество подсмыслов. — Они уже заканчивают свое собрание и, разумеется, прекращают курить в моем кабинете. Самым пристыженным (единственным, по правде) выглядит Хэнк. Рейвен же с чуть ехидной улыбкой смотрит прямо на Джин и думает: «Не злись на нас, птичка» — так отчетливо, что, очевидно, не сомневается — ее услышат. Эрика и вовсе ничто не пронимает, он также цедит дым из уголков узких губ и выглядит хищником, заключившим вдруг перемирие с остальными зверушками. То, что забирал девочку из дома профессор один, без помощи господина Леншерра, видится ей сейчас крайне удачным стечением обстоятельств. — Что ж, думаю, нам и правда пора, — Эрик неспешно гасит сигарету в керамической пепельнице — то ли Чарльз врет насчет правила «не курить в кабинете», то ли его друг просто плевать хотел на правила. — Доброй ночи, Чарльз… мисс Грей. Они уходят, и только Хэнк вроде как извиняющееся кивает перед тем, как закрыть дверь. — И что же преподают ваши друзья? — она опускается на стул, отодвинутый Чарльзом, и излишне старательно рассматривает мелочи, разбросанные по столу. Почему-то вглядываться в дорогую красно-золотую ручку с отломанным кончиком или искусно вырезанного костяного ферзя ей сейчас кажется более безобидным, чем поднять глаза на профессора. Будто так она сможет спрятать свои мысли. — Преподают? — рассеянно переспрашивает он. — Ах да. Хэнк — биологию и химию, а еще учит детей оказывать первую помощь. Рейвен, кхм… не знаю, как это назвать. Физрук? Тренер по самообороне? Что-то вроде того. Почему ты спрашиваешь? — А мистер Леншерр? — Он не… не преподает. Пока, по крайней мере. — Он просто живет в вашей школе, курит в вашем кабинете и знает мою фамилию, хотя ни вы, ни я ее не называли? — ферзь, определенно, становится все интересней — отрываться от него Джин совсем не хочется. Она замечает, как наклоняется Чарльз, пытаясь заглянуть ей в лицо, и думает, что расплакаться теперь будет совсем глупо и жалко. — Ты не доверяешь мне, Джин?.. Хотя, я понимаю. Разумеется. Ногти впиваются ей в ладони, в отчаянной попытке контролировать свое слабое, склонное к вспышкам эмоций тело. Напрасный, пожалуй, трюк, когда собеседник — телепат. Но он к тому же и нечто большее, и она боится, до дрожи в коленях, что сдается вовсе не тому, кто может прочесть ее мысли. Весь Чарльз, его светлый взгляд, его по-детски искренние и по-взрослому печальные улыбки, бесконечное «я понимаю, что ты чувствуешь», которым пронизан каждый его жест и слово — все это будто кристаллизованный концентрат из того, чего Джин ждала всю свою жизнь. Слишком хорошо, чтобы быть правдой? И она не может избавиться от вопроса в конце этой фразы, как и не может окончательно избавиться от сомнений. Слишком наивная, чтобы отказаться от поездки с незнакомцем; слишком умная, чтобы верить безоговорочно. Из-за противоречий Джин хочется отвесить себе пощечину, вместо чего она лишь беспомощно дергает плечами. — Я смотрела новости и не прогуливала уроки новейшей истории. Все знают, кто такой Магнето… Эрик Леншерр. Чарльз подпирает подбородок кулаком и смотрит куда-то вдаль, в прошлое, вероятно. Он выглядит усталым и на порядок старше, чем парой минут ранее, и Джин не может избавиться от колющего приступа вины. — …он слишком горд, чтобы сменить имя. Всегда был слишком горд. Кого-то время совершенно не меняет или меняет недостаточно быстро, — он словно рассказывает историю с середины, но это одна из тех историй, которые понимаешь вне контекста, понимаешь, потому что они заставляют что-то внутри откликнуться. — Я постарался создать место, где все, кто попросят, смогут быть в безопасности. И тебе тоже нечего тут бояться. — Вы даете приют убийцам, преступникам и одаренным детям? — Было время, когда люди готовы были записать в преступники всех, кто непохож на них. И многие из нас сделали тогда много ошибок, Эрик — не исключение. Но тех, за которые вносят в учебники, он не совершал. Джин кивает, медленно-медленно, и все же на последнем поднятии головы не выдерживает — вздрагивает и позволяет себе посмотреть на Чарльза, показать краешек той бури, что бушует в ней. Ей кажется, ее огонь отражается в голубых глазах и превращается в свет. — Вы же знаете, я пойму, если вы мне соврете? Или если мистер Леншерр соврет. — Я не собираюсь обманывать. И не только потому что одна одаренная мисс может догадаться об этом. Это будто ей вдруг разрешили чувствовать что-то кроме боли, и тело неохотно расслабляется, отпуская из самосотворенных тисков. Крылья еще не выросли, и все еще ломит в висках и челюсти от напряжения длиной почти во всю жизнь — но что-то меняется, сдвигается с места, на котором должно было стоять вечно. Будто кто-то увидел твои сигналы о помощи, а ты, наконец, находишь в себе силы эту помощь принять. Чувство, которое следует назвать хотя бы неодиночеством. Быстрое заполнение документов (полное имя, дата и место рождения, еще какие-то мелочи) проходит как в тумане. Джин на автомате отвечает на стандартные вопросы, и голову ей слегка ведет, то ли от усталости, то ли от сбивающего с ног потока чувств и впечатлений. Ей хочется спать, но заснуть — страшно. Страшно, что все может закончится, стоит только коснуться подушки. Она надеется, что Чарльз не видит ее глупых страхов. Она хочет, чтобы он увидел их и понял. — Думаю, экскурсию стоит отложить до завтра. Уже поздно, вся школа давно спит. Ну, или хочет, чтоб я так думал. — Да, конечно, — бледным спокойным тоном соглашается она. Возможно, чуть поспешней, чем следовало бы. — Тебе уже должны были подготовить комнату и… Что не так, Джин? Она привыкла врать и прятаться, она делает так уже много лет, с тех самых пор, когда кончилось ее детство. Как врать Чарльзу Ксавьеру она попросту не знает, в его присутствии отказывают какие-то защитные механизмы, оставляя просто Джин. Такой, какой быть она давно не может себе позволить. Не могла. У Чарльза сухие и теплые руки, которыми он накрывает ее, заставляя Джин ощутить себя такой холодной, окаменевшим воспоминанием о том, как нужно жить. — Пожалуйста, расскажи мне, что не так, — он мог бы сжать пальцы чуть сильнее — и это был бы приказ. Мог бы немного надавить — и узнать все сам. Но вместо всего этого Чарльз делает слишком человечную для главы школы мутантов вещь. Он просит ее. И тут Джин ломается, безболезненно и легко, принимая новые правила существования. Бороться с ними дальше у нее сил нет. — Я боюсь, что проснусь посреди ночи — а ничего этого не было. Ни вас, ни школы. Что все по-прежнему, только хуже, потому что я успела позволить себе надеяться. Так уже было… однажды. Но тогда я чувствовала: все вокруг нереально, будто плохо нарисованные декорации, которые мне просто нравится воображать настоящим миром. — А сейчас? Ты чувствуешь, что окружающее нереально сейчас? — Не знаю. Вы кажетесь настоящим, — она то ли всхлипывает, то ли смеется. От согревающих ладоней Чарльза медленно растекается тепло по всему телу, прогоняя нервную дрожь. Он смотрит на нее, бледную, но с разрумянившимися щеками, немного спутанными после сна в машине волосами и глазами, полными лихорадочного огня, и думает, что девочку завтра нужно показать Хэнку — слишком много переживаний, слишком резкая смена обстановки. Но почему-то здравую мысль вытесняет нечто иное, сумбурное, нелогичное, в чем они оба вязнут, не ища словесных или мысленных формулировок. Чарльз чувствует страх — страх ребенка в темной комнате и человека, замершего на цыпочках над обрывом — но страх не все, только лишь маленькая часть целого. Часть целой вселенной, пульсирующей где-то под тонкой голубой жилкой на виске. Слишком многие населяли эту вселенную кошмарами год за годом, чтобы сейчас бросать девочку с ними наедине. — Ты заснешь спокойней, если я останусь с тобой? — мягко спрашивает он, опасаясь сделать неловкий жест, шаг — и испортить все то хрупкое, что удалось спасти за сегодня. Но Джин моментально соглашается и на секунду вцепляется в него еще сильнее, прежде чем смутиться и отпустить. Ее комната обставлена просто, но как и все в доме Ксавьера — со вкусом и, несомненно, дорого. Правда оценить новое жилье Джин не успевает. Все, на что ей хватает сил это переодеться и рухнуть в кровать (постельное белье на ней не стандартно белое, а теплых оттенков бежевого и золотого). Она почти проваливается в сон, когда слышит звук приоткрывшейся двери и, с трудом приподняв голову над подушкой, видит силуэт профессора в огромном кресле у окна. Лампа с тяжелым абажуром дает свет чуть ярче того, что льется с улицы, но его хватает, и последним, что Джин видит перед сном, становятся глаза Чарльза, обеспокоенно наблюдающие за ней. В эту ночь нет ни кошмаров, ни гнетущей черноты без всяких снов и воспоминаний о них. Только невесомые отрывчатые видения, в которых Джин не покидает чье-то присутствие. Успокаивающее и убаюкивающее, тихонько шепчущее, что она не одинока. Проснувшись, она долго смотрит на то, как солнечный луч играет на ворсинках шоколадно-коричневого пиджака, забытого на спинке кресла.