конструктивизм

Ободранные сухие губы судорожно ловят воздух, еле хрипя убогое «больно» и получая в ответ хлесткое «потерпишь». Ифань знает, что Тао будет терпеть. И ни разу еще не ошибся. Он слишком грубо и неопытно вбивается во вздрагивающее под ним тело, изучая синяки и ссадины, к которым он не приложил руки, но на которые плевать так же, как если бы они повторяли контур его сильных пальцев. Ему плевать абсолютно на все, что касается чувств Тао, как когда-то Тао не было дела до перспективного мальчика Ифаня из параллельного класса. Ифань знает, что Цзытао мало что понимал тогда, но продолжает рвать чужую задницу, не прекращая поток ругательств и оскорблений. Тао послушно молчит, безучастно изучая некрасивый пол перед собой и абстрагируясь от действий насильника. Тао привык. Он даже рад тому, что припозднится на час или сколько там он будет лежать с кровоточащей задницей, не в силах подняться с грязного пола раздевалки, которую он должен был к этому времени вымыть. Ифань рычит постоянно, что Тао его бесит, но самому Тао до старшеклассника нет абсолютно никакого дела. Он знает, за что тот так его ненавидит; знает, что тот не оставит его просто так, видя, что у Хуана больше нет былой власти; знает, что не заслужил такого отношения, но не пытается предпринять хоть что-то. Прикрывает усталые глаза и поджимает губы, терпя небольшой член Ифаня в своей заднице. В первый раз он показался ему просто гигантским, разрывая совсем не растянутый и сухой сфинктер, вызывая режущую боль и горячие слезы. Тао тогда пришел домой на два часа позже, но от очередного побоища его это не спасло. Перепало даже больше чем обычно — за опоздание на эшафот. Сейчас все действия Ифаня кажутся просто цветочками в сравнении с первыми разами, однако старшеклассник опыта набирается и берет его с каждым разом все жестче. И вновь рвет задницу. Тао никогда себя не растягивает, хоть и знает, что очередной день в школе закончится потеющим над ним Ифанем и истекающим кровью сфинктером. Это не вид мазохизма, а скорее отчаянье, осознание неизбежности, а оттого и смирение с безысходностью, в которой ни одно решение не приводит к едино верной мысли, выводу. Когда нет ни одного оптимистического или оптимального момента в анализе и аналитике происходящего. Так что верно бы просто смириться, хотя нищета именно тот период, когда от человека зависит больше всего. Тао привык, конечно, что он лишь марионетка в более ловких руках, так что и нищета его мало чему может научить, если отведенная роль впиталась под кожу и не желает лопаться вместе с капиллярами под глазами. Шестеренки в механизме, из которого создан Тао, продолжают двигаться планомерно и правильно, ведь хозяин не пытается ничего поменять в своей системе, а оттого и не испытывает внутренних конфликтов, которые более свойственны детям из богатых семей, но Тао был не просто тем ребенком из богатой семьи. Тао был именно одной из шестеренок, которая обеспечивала правильное и запланированное движение механизма, названного обществом. Этот механизм пытался перестроить его отец, заменяя шестеренки былые на шестеренки собственного производства, и, надо заметить, работали они неплохо, пока механизм не перестал обеспечивать их достаточным количеством смазки и надлежащим уровнем. Проще говоря, пока старший Хуан не обанкротился. Тао никогда не лез в дела отца, поэтому и не знал причину краха всех его наработок и трудов, но и узнать у него никогда не было особого желания. Человеку не интересно что-либо, если он знает, что от него исход или развитие того самого «что-либо» не зависит в принципе. Он так или иначе будет винтиком, гаечкой, но уж точно не станет на место того, кто нажимает на рычаг, запуская махину. Для чего им знать тонкости механики, если они всего лишь одна из ее составляющей? Все, что им нужно знать — в каком направлении двигаться и с какой шестеренкой или любой такой же немаловажной и в то же время примитивной составляющей взаимодействовать. Тао был и есть тем, кто знает только эти две основы. Он не реагировал, когда его выперли из студсовета; не реагировал, когда Ифань задирал его у всех на виду; не реагировал, когда Ифань рвал его задницу и оставлял кровоточащие укусы на смуглой коже. Ее бы в пору назвать красивой, ухоженной, но эти эпитеты изжили себя после поступления в старшую школу. В американских сериалах для подростков принято ставить проблемы школьников старшей школы в абсолют, но вряд ли они до конца понимали, что означает «жизнь — дерьмо». Проблема в том, что Тао понимает, каково значение этого высказывания. Знает масштаб его применения и истинный смысл. Но он никогда так не говорил и не говорит. Может, из-за того, что никогда не смотрел американских сериалов, а может из-за того, что понимал, в отличие от тех же подростков, что такие фразочки в голове и на устах мало чем смогут помочь. Они лишь усугубляют положение, заставляя думать, что проблемы реальны и что их много. И их становится действительно много. Они и правда становятся реальными. Потому что на паранойе строится часть действительности и большой процент восприятия, да вот только у Тао понимание процентов хромало. Или не существовало в принципе. Он привык ни о чем не думать и не заботиться, и вряд ли его можно осудить, только если ты не наивный оптимист с сангвиническими взглядами. Отвратительно, если честно, но Тао никогда об этом не задумывался. Даже когда сдирал колени о пол раздевалки и гремел шкафчиками футболистов, переворачивая все внутри них верх дном. Тогда он тем более ни о чем не задумывался. Просто терпел и считал минуты до конца. Но каждый раз Ифань устанавливал свой хронометраж, никогда не кончая, как водится. У него не было такой цели и он не искал в Цзытао способ удовлетворения физического. Он просто вытрахивал из него собственные комплексы, вытрахивал ту личность, которая когда-то ему в нем нравилась, вытрахивал любые попытки к сопротивлению. К слову, ничего из этого вытрахивать из Тао не надо было, но Ифаню жизненно необходимо самоутверждение путем физического превосходства над бывшим мажором. Тао не пытается унизить этим Ифаня, ведь есть риск прекращения всего этого, а терять статус жертвы ему не сильно хочется. Всегда будет на что пожаловаться, всегда будет что рассказать, причем в подробностях. Всегда будет повод себя пожалеть, ведь кто, если не ты. Цзытао не противно от себя, потому что в пору бы вырвать от методов Ифаня доказать кому-то что-то там, так что он продолжает терпеть и терпеть не только своего «школьного товарища». То, что делает с ним старшеклассник, Хуан считает не таким давящим на психику и физическое здоровье, ведь получить стеклянной бутылкой по башке куда больнее, чем стоять полчаса раком с перерывами, когда Ифаню просто хочется на несколько десятков секунд перекрыть мальчугану доступ к кислороду и полюбоваться немощным выражением лица. Правда, Тао никогда не удовлетворял ифаневское эго достаточно, потому что не было у него чего-то настолько же жалкого и умоляющего, как у типичных жертв, которые потом влюбляются в своих насильников и оправдывают их в первую очередь перед собой. Тао из тех жертв, которые никогда не оправдывают мучителя, но смиренно пожимают плечами, когда их ставят на колени и утыкают лицом в жесткий ковер. Тао из тех жертв, которые запросто сдадут насильника копам, но которые не заплачут и даже не сделают соответствующий вид перед присяжными, когда их вызовут для дачи показаний. Тао из тех жертв и из тех людей в принципе, которые мирятся с любыми правилами, даже если они исключают их существование как таковое. Они просто смиряются, отходят в сторону и смотрят, как все играют без них. Таких людей обычно называют «жалкими» и «бесхарактерными», но сами они вряд ли воспринимают это как толчок к действию или неодобрение в принципе. То, что отвечало у них за восприятие внешнего мира и осознания собственных ценностей, было изъято во время воспитания более мощным механизмом, которому такая составляющая будущей детали определенно бы помешала запустить свой аппарат в завершении. Тао вновь сдирает кожу на и так не заживших коленях и больше не двигается — Ифань с фырком вытаскивает свой член и грубо нажимает на копчик юноши тяжелой ступней. Цзытао ожидаемо валится на пол, не препятствуя давлению на свое тело. — Какой же ты жалкий, господи, — говорит дежурную фразу Ифань, которую повторяет каждый раз и по несколько раз после «секса». Тао молчит, потому что не видит смысла отвечать что-либо или реагировать каким бы то ни было образом. Ифань оставляет его лежать на холодном и все еще немытом полу, который неприятно холодит бледную и совсем неухоженную кожу, заставляя безвольного Цзытао крупно вздрогнуть и тяжело подняться. Хуан поднимается, смотрит на плитку и видит на ней лишь бледные разводы собственной крови, которая вытекла из в очередной раз прогрызенной губы. Пожав плечами, Тао поднимается, одевается и берет в руки швабру, не чувствуя ничего, как и все разы до этого. Тао никогда не был особо эмоциональным или чувствительным мальчиком, поэтому собственное поведение и восприятие его не коробит нисколько. Он знает, что реагирует так, как научился. Вернее, не научился. Цзытао никогда не учили что-то чувствовать. Его учили быть составляющей чего-то. Безжизненной и правильной составляющей чего-то. Болтиком, который везде подходит. Шестеренкой, которая никогда не ржавеет. Таким Тао и стал. И хоть он знает, что механизм может поломаться из-за других составляющих, ему все равно непозволительно напустить на себя хоть какую-то долю ржавчины. Самоочищение и самовнушение позволяют механизму работать слаженно, ведь так думает каждый винтик, стараясь изо всех сил, чтобы не застопорить работу аппарата. И Тао тоже. Тоже не смеет быть уникальным и автономным. Поэтому он послушно вымывает весь пол до блеска, возвращается домой и даже не жмурит глаза, когда на его щеку с характерным звуком опускается тяжелая ладонь, отвешивая звонкую пощечину. Затем еще одна. И еще. Его за ворот затаскивают вглубь комнаты, хотя Тао и так бы пошел, если бы ему приказали. Он садится на колени, как велит отец, вытягивает руки и получает по раскрытым ладоням широким кожаным ремнем. Один раз. Второй. Третий… десятый. Шестеренка продолжает вертеться, несмотря на колоссальную нагрузку. Выбивается из сил и делает то, для чего в принципе не предназначена. Пытается не допустить крушение наполовину разрушенного механизма, в то же время осознавая свою ничтожность и строго отведенную роль. Тао терпит один удар за другим и смотрит на красные ладони, которые больно жгут, но слезам из покрасневших глаз просто нет выхода. Ничему из нутра Тао нет выхода. Кажется, даже воздух остается внутри него, превращаясь в углекислый газ и отравляя смиренное тело, которое шевелится только из-за сильных ударов ремнем уже по спине и пояснице. Когда что-то идет не так, механизм, как правило, винит во всем те составляющие, из которых он и существует. Неважно, испорчены они или работают исправно — каждому достается. В любой крошечной неполадке виновата каждая по отдельности шестеренка, каждый винт, болт и гайка. Поэтому стоит обучиться смиренности и неприятию на свой счет, если собираешься стать частью одного огромного аппарата, который не желает разбираться в проблеме одной секции из-за многочисленности этих самых секций, оттого и решает наказать весь механизм разом, желая подогреть стадный инстинкт. И это, как правило, работает. Из-за своего превосходства аппарат может истязать свои составляющие сколько угодно. Но порой он забывает, что эти самые составляющие — он сам. И что именно эти составляющие обеспечивают его существование как целостного аппарата. Существование в целом. Поэтому любая поломанная или бракованная шестеренка может уничтожить целый механизм, однако с высоты своей власти не каждому механизму дано это понять. Но абсолютно каждый механизм проходит через это. Точно так же, как и его составляющие, которые друг за другом осознают, что не хотят находиться в системе. А это случается именно из-за чрезмерного влияния механизма на каждую секцию. Но больше всего достается именно тем, кто создает сам аппарат и каждый раз дергает за рычаг. Они — истинные создатели. И именно они самые первые жертвы.