конструктивизм

Тао просит своих шестеренок не прекращать движения, когда на следующий же день после изнасилования и побоища к нему подсаживается какой-то парень. Он смотрит на него и дружелюбно улыбается, называя себя Бэкхёном из Южной Кореи. Тао молчит несколько секунд, угрюмо косясь на новенького, а затем в той же манере выпаливает, что он Цзытао из Восточного Китая. — А ты смешной, — говорит Бэкхён, кажется, не чувствуя той желчи, которую попытался вложить в свои слова Тао. — Можно мне звать тебя Тао? — Нет, — отрезает до того бескомпромиссно, что Бэк вновь смеется. И так бесит его этим. Он чувствует, что начинает ненавидеть Бэкхёна. Какого черта улыбаться вот так? Других дел нет, что ли? Нет, что ли, проблем? Чего такой радостный? Тао отворачивается и не реагирует больше на попытки Бэка заговорить с ним, огрызаясь на каждое слово, брошенное в его адрес. Тао жутко, жутко ненавидит таких людей, как Бэкхён из Южной Кореи. По нему видно, что отец его никогда не бил, а мать упаковывает каждый день в школу блинчики с бананом. Небось, когда приходит со школы, его треплет по волосам старший брат и хвалит за то, что Бэк такой лапочка. Потому что собравшиеся в стадо одноклассники хвалят его за это. Они буквально вытесняют Тао из его мрачного пространства и тот послушно встает, уходя куда-нибудь подальше, лишь бы не думать о блинчиках с бананами и об улыбающемся отце. Невероятно, на самом деле, как просто можно сбить шестеренки с курса одним только своим появлением. Как парадоксально, что боль и страх не действуют на Цзытао так, как действует обычная улыбка и беззаботный взгляд. Возможно, это не парадоксально, но Хуану непривычно напрягать мозги, поэтому он просто отмахивается и пытается смыть со своего лица это ужасное выражение. Как будто его задели. Как будто в нем что-то дернулось. Как будто он что-то почувствовал. Тао опять матерится. Смотрит на себя в зеркало и с отвращением отворачивается, встречаясь с выходящим из кабинки Ифанем. Тот даже немного удивленно смотрит на Цзытао, такого мокрого, присутствующего, с эмоциями. Ему плевать на это с точки зрения «абсолютно», но появляется новый повод для издевки, так что… — Чего такой ничтожный, Хуан? — усмехается Ифань, вытягивая свои пухлые губы в короткое подобие улыбки, но Тао от этой улыбки воротит. Воротит от этого взгляда. Воротит от Ифаня и знания, что последует за его риторическим вопросом. Цзытао плевать на Ифаня, но именно сейчас он так, сука, не вовремя. Тао даже вздрагивает, потому что именно сейчас он слишком, слишком блять уязвим. Не нужно на него смотреть. Не нужно к нему прикасаться. Тао понимает, что состоит из сплошного «не нужно», но Ифаню никогда не было дела, из чего кто-то там состоит. Особенно ему не всралась составляющая Хуана. — Отцепись, Ву, — впервые за время их общения подает голос юноша, а у Ифаня только в ребрах порхает сильнее от осознания, что его ненавистный враг сейчас не в лучшей форме. То есть, совсем не в форме. — Или что, Хуан? — слащаво интересуется Ву и прижимает тощее и побитое тело к ободу раковины, сильно держа чужой подбородок узловатыми пальцами и наблюдая за тем, как в непроглядно черных глазах напротив колышется что-то непривычное. Не страх, не злость. Усталость. Раздражение. Ведь Ифань действительно не вовремя, но не то, чтобы он подбирал время для визитов, высчитывая, когда планеты встанут так, чтобы вытрахать из Тао душу с наименьшими затратами собственной злости. — Блять, просто иди нахуй. Ты все равно порвешь мне задницу, так для чего тебе тратить время на такого жалкого меня сейчас? — Тао впервые позволяет себе указать на собственное положение и на положение Ву в одночасье. И в этом он начинает проигрывать. Начинает показывать открытые участки, который всегда закрыты, плотно спрятаны под собственноручно созданной системой, которая дает сбой и все из-за какого-то новенького, которого не бьют, который не находится в механизме, у которого наверняка много внутренних конфликтов и который просто свой. Со своей продуктивностью, со своим движением и, скорее всего, отсутствием планомерности. А Тао это задевает. Все, что не планомерно и выбивалось из системы было, по его мнению, недостаточным, несовершенным и неправильным вообще. Он считал свой ход шестеренок единственно верным, ведь так двигались все вокруг него. А тут перевелся какой-то блядский покемон, который вот так просто подсаживается к нему, как будто говоря «с этого момента твоя система пошла по пизде. Посмотри на меня, посмотри. Я другой, но по-прежнему совершенен. Посмотри же на это». И Тао, блять, смотрит ведь. Смотрит и видит, что просто нет никаких изъянов, что такая система даже выглядит лучше, что у нее нет необходимости контролировать движение своих составляющих, боясь, что они выйдут из-под контроля, не захотят быть в механизме. Тао устало смотрит на Ифаня, который застывает и пытается понять, что ему нужно сделать. Ему все еще плевать на Хуана, но от непривычки весь сценарий идет нахуй. Вместе с самообладанием старшеклассника, который тут же лепит Цзытао смачную пощечину и даже не удивляется, видя, что тот не морщится. Ву знает, что Тао привык. Даже из-под горла водолазки видны очертания сильных пальцев, которые душили эту длинную шею накануне. — Успокоился? — вдруг спрашивает Цзытао и вновь смотрит так же пусто и безжизненно, как и все разы до этого. Цзытао не стало лучше, но его отрезвило. От этого удара составляющие вновь запустились в нужном направлении, выбивая любые мысли аппарата о неправильности происходящего. Внутри тощего нутра, как прокисший суп с мясом, плещется то, из-за чего несколькими минутами ранее он выбежал вон из класса и не мог смыть с себя собственное лицо. Тао почти готов сказать Ифаню спасибо, но не успевает, получая еще один удар. Который опять отрезвляет. И глаза становятся до того черными, что не разглядеть ничего. Даже собственного отражения в потерявшихся зрачках. — Кажется, твой папаша слишком сильно огрел тебя вчера. Больно уж ты сговорчивым стал. Тао не дергается от упоминания об отце и о своей участи. Он вновь молчит и просто смотрит на Ифаня, не ожидая от него ничего нового. Ву, тем не менее, презрительно сплевывает около Хуана и уходит вместе со звонком, который оповещает о завершении перерыва. Цзытао чувствует, что возвращаться в класс нельзя, ведь он опять станет уязвимым, опять пересечется с Ифанем и невольно оголится перед ним. Он не скажет, что ненавидит Ифаня, но вряд ли этот старшеклассник тот, перед которым хочется открыться. Цзытао не верит ему, как не верит никому. Даже себе. Себе просто нет поводов доверять. Себя есть повод контролировать, проверять, но «слушать зов своего сердца» у Тао никогда особого желания не было. В его кишках запутывается что-то гложущее и малоприятное, при каждом резком движении и смелой мысли завязывая узлы в его нутре туже, карабкаясь кверху, чтобы, наверняка, добраться к ребрам, отломать оттуда бравый кусок, а потом поставить его поперек горла, чтобы ни сказать, ни проглотить. Чтобы ничего. Бэкхён все так же улыбается лучезарно и мило, а когда появляется Цзытао, то улыбка его становится только шире и от этого хочется вывернуть весь ужин наизнанку. Не то, чтобы там было чем любоваться, но хотелось не менее отчаянно. Потому что все внутри Тао вдруг начало ему жутко мешать. Даже недоеденный рамён из-за очередной выволочки колупался в желудке так, что хотелось вытянуть его из бурлящего нутра и не есть больше ничего и никогда. Мучительно, возможно, но не мучительнее, чем хватать обсохшими губами воздух, когда тебя подпирают к стене за горло сильные руки отца и обсыпают всеми на свете обвинениями, оскорблениями и просто пожеланиями сдохнуть в ближайшей канализации. Тао не сильно противился такой воле отца, но тот свои слова не спешил регулировать с действиями. — Тао! Эй, Тао! — зовет мелодичный голос, когда Хуан проходит мимо их парты, желая создать очередное угрюмое пространство, которое тут же развеивается тем солнцем, которым является этот чертов Бэкхён. Он подбегает к нему и смотрит очень обиженно и умоляюще. У Тао пальцы даже случайно вздрагивают от вида этого побитого щенка, так что он отворачивается, делая вид, что тетрадь с формулами по математике его увлекает просто до смерти. Бэк смотрит на него еще так с полминуты, а потом, когда учитель открывает дверь в класс, быстро хватает свои шмотки и мостится рядом, на очередной раздраженный взгляд Хуана широко улыбаясь. От этой искренности хочется умереть и не воскресать больше. Закопаться глубоко, настолько, чтобы это солнце не достало до него. Чтобы не доставало его тупыми вопросами по типу «а почему ты пишешь красной ручкой? Учителя ничего об этом не говорят?» или «вижу, у тебя очень простая тетрадь… надеюсь, меня не отругают за то, что я купил вот эту милую. Как думаешь?» Тао не хотел думать рядом с Бэком. Не хотел видеть, слышать и существовать в принципе, потому что этот Бэкхён был слишком даже для отшлифованного механизма Цзытао. Он заставлял шестеренки несмело замирать, а сам аппарат незапланированно отключаться. Тао дергал за рычаг раз за разом, но получал лишь какое-то невнятное движение, а потом опять тишина. Он так ненавидел это. Так ненавидел Бэкхёна, себя, Ифаня, отца, мать, да всех на свете. Ненавидел, желал умереть от того, с чем не мог справиться, потому что проблема была совсем не физическая. Она так сильно болела внутри, что любое обезболивающее шло нахуй. Это под кожей, в крови, в венах, в артериях, да где угодно, но только не в доступных местах, где проблему можно изъять. Тао приложился головой об стол, а когда Бэкхён притронулся к нему — сорвало тормоза. Он резко схватил его за ту самую руку и жестко вывернул ее, но даже звук хруста и бэкхёновский вопль не отрезвили, не удовлетворили. Он продолжал выворачивать руку, а когда увидел, что толку от этого нет — пнул Бэка на пол и тут же набросился на него, избивая искаженное в гримасе ужаса, боли и страха лицо. Тао и сам не заметил, как начал плакать вместе с Бэкхёном. Он бил его, пока учитель не оттащил юношу; кричал и материл его, пока не оказался за пределами класса; и плакал, оказавшись за порогом школы. Просто. Вот так. Сидел и плакал. Как самый настоящий ребенок. Чувствующий, эмоциональный, со своими переживаниями, с понятием, что что-то не так. Тао сидел и был похож именно на такого ребенка. Он раздирал свою грудь, пытаясь добраться до того, что так рвало его на части внутри, но не мог добраться, прекращая свои попытки тогда, когда под отросшими ногтями собралась собственная кожа, а на груди образовались неглубокие царапины и убогие кровоподтеки. Тао сидит и смотрит куда-то, не видя ничего из-за заплывших от слез глаз, и продолжает содрогаться в беззвучных рыданиях, моля никого не выгонять его отсюда. Впервые, впервые Цзытао просто плачет, понимая, что его ждет дома и в школе. Плачет, понимая, кем он стал и как же себя на самом деле ненавидит. Цзытао перестает видеть вообще, утыкаясь лицом в собственные ладони и жмется к холодному углу входа в школу, пытаясь не сорваться и не раскричаться прямо здесь. Ему так отчаянно плохо и непонятно, что впору бы удивиться отсутствию истерики и пронзающего от боли крика. — Эй, ничтожество, — слышит он голос Фаня и безнадежно поднимает взгляд, не надеясь ни на человечность, ни на похуизм хоть какой-то. — Уйди, Ву. Мне не до тебя, — хрипит срывающимся голосом Цзытао и встает с места, но его тут же толкают ногой обратно, нависая над измученным телом и блеклым лицом. — Не указывай мне, Хуан. Ты, кажется, уже не в положении, — Ифань поднимает измученное лицо за подбородок и улыбается так широко, что доходит до безумства, которое плещется в больших глазах. — Ты… такой жалкий, — почти поет Ву, будто бы это самое радостное открытые, которое он только мог сделать. Тао морщится от высокого голоса, которым Ифань все это произносит, и старается отцепить свое лицо от чужих сильных пальцев, но они не позволяют. — Чего тебе надо, Ву? — Тао смотрит на него устало, безразлично и так больно, что Ифань бы еще чуть-чуть и отпустил, но ненависть к этому выблядку слишком сильна для хоть мизерной человечности. Ифань в ответ молчит, но Тао не до его игр и не до игр в принципе. Он все-таки освобождает свое лицо и поднимается, не реагируя на сильные толчки, которые пытаются вернуть его в исходное положение. Ву давится воздухом и приказом, когда Цзытао поднимает на него чернеющий взгляд, а потом резко притягивает к себе и ударяет лбом прямо в нос, чувствуя удовлетворение от вскрика, который раздается почти сразу же. — Я сегодня не в настроении играть перед тобой жертву. Потом, — заявляет Цзытао и уходит, оставляя Ву одиноко стоять с разбитым носом и шокировано провожать угловатое тело взглядом. Тао падает где-то за поворотом, где тихо, мало людей и вообще немного омертвлено. Это подростку сейчас и нужно. Он смотрит на стену перед собой — грязную, разрисованную неприличными изображениями и словами — и хочет встретить ее со своим лицом, оставляя на дешевом кирпиче, разошедшегося солями, разводы собственной крови, на которую никто не обратит внимания, причитая на избалованных и глупых детей. Тао — глупый ребенок, на самом деле. Но не жестокий. Непонимающий, страдающий, испытывающий страх — да. Жестокий, злой — нет. Он запутавшийся подросток, который не различает черное и белое, не может ехать не по встречке и не знает, с какой стороны открывать книгу. Ведь всему этому он не научен. Он научен исходить из желаний своего авторитета, не обращать на себя по ненадобности внимание и двигаться в соответствии с планом, предоставленным тем, кто им управляет. А сейчас. Сейчас он не способен найти просчеты в плане и двигаться дальше. И даже просто двигаться дальше ему не под силу, ведь он понимает, что что-то не так, что где-то система знатно проебалась, а его не приученный к мышлению мозг это заметил. И как же ему хуево от этого. Как же ему хуево, что промывка мозгов оказалась не такой эффективной, как же хуево, что он начинает что-то соображать и как же хуево, что не может выбросить свои мысли из головы, пытаясь жить, как прежде. Тао не может. Просто не может. Встает с нагретого, хоть и сырого, места, утирает одиноко стекающую по щеке слезу и уходит. Куда-нибудь. Лишь бы не домой и не туда, где его могут увидеть одноклассники. Цзытао впервые хочется потеряться, не хочется мириться с тем, каков он и почему таким стал. Впервые действительно боится возвращаться. От этого «впервые» так кривит кишки и внутренности, что впору бы вырвать все это из себя, остаться и впрямь пустым, вплоть до того, чтобы выбросить в мусорку сердце. И мозг. Зная, что не выживет без этого, но продолжая думать, что это, кажется, единственный выход. Он идет по каким-то захудалым районам и сам себе втирает какие-то глупые и неправдивые истины. Его мировоззрение начинает складываться в прежнюю конструкцию, к восстановлению которой Тао прикладывает просто лошадиную мощь, раз за разом закрывая глаза, чтобы восстановить в памяти образ прежнего себя и своей прежней жизни. Он тратит на это, кажется, вечность, умирая из-за своей непонятно откуда взявшейся непрогибаемости и воскресая в мелких, но удачных попытках ее побороть. Его взгляд почти возвращается на исходную, теряя свою черноту и насыщенность в принципе, не желая возиться с проявлением жизни где-то у краев радужки и Тао едва ли не прыгает от этого. Сердце стучит от все еще не угаснувшего конфликта, но нутро юноши чувствует себя спокойнее, не завязывая кишки в узлы и бантики. — Цзытао? Тао поднимает взгляд, наперед зная, что не нужно этого делать. И умирает без надежды воскреснуть, когда перед ним стоит такой жалкий, но все еще лучезарный Бэкхён из Южной Кореи.