конструктивизм

Тао не может дышать или просто не знает, как это делается, стоя на одном месте, как и весь механизм внутри него. Он не способен выдавить из себя хоть что-то, поэтому воздух вокруг натягивается, густеет и начинает душить. Но Тао, все же, думает, что душит его вид стоящего перед ним парня, который удивленно смотрит на его побледневшее лицо, продолжая сиять, будто это не у него перебинтована почти вся голова и рука загипсована. Хуану хочется вновь расплакаться и спросить зачем, но открыть рот остается задачей из непостижимых, поэтому он продолжает стоять и во все глаза рассматривать Бэкхёна. В то же время у него просыпается желание упасть к нему в ноги и зацеловать носки кед, умоляя о прощении. Хоть Бэк и не выглядит как человек, который ждет извинений. — Что ты здесь делаешь? — тем же мелодичным голосом спрашивает Бён, мило склонив голову набок и растянув губы в скромной улыбке. — Почему ты… — Ты ожидал, что я начну угрожать тебе или утопать в собственной ненависти? — засмеявшись, перебивает кореец и подходит к шарахнувшемуся парню. — Наверное, это было бы логично, но я не умею так. — Бэк хватает здоровой рукой Цзытао за пальцы и тянет в ту сторону, в которую китаец и направлялся. — Что ты делаешь? Отпусти. — Бён оборачивается и смотрит на неубедительного Цзытао, который так сильно буравит взглядом асфальт, что кажется, будто он хочет в нем поселиться. — Я хочу с тобой дружить, Тао, — наивно, как ребенок, оправдывается Бэк и улыбается ему искренне-искренне, так, что у Цзытао все шестеренки жмутся друг к другу из-за боязни просто разлететься в разные стороны, потому что внутри него нет места спокойствию. Все переворачивается, летает, ударяется в одну решетку из ребер, а потом через мгновенье оказывается у другой, так же убедительно пытаясь ее сломать. Тао ничего не отвечает, потому что язык прирастает к нёбу и весь его рот будто склеивается, не разрешая даже разомкнуть сухие уста. Он чувствует тепло чужих аккуратных пальцев и невольно на них засматривается, пока его не останавливает чей-то взгляд. Хуан резко тормозит и поворачивает голову, встречаясь взглядом со стоящим на перекрестке Ифанем, мимо которого они и идут. Ву презрительно окидывает их сцепленные пальцы взглядом, из-за чего Тао мигом убирает свою руку и отходит немного от Бэкхёна, словно желая показать, что Ифань все не так понял. Тот в ответ на такой поворот хмыкает и переходит дорогу, направляясь к ним. — Твой знакомый? — интересуется Бэк, а Тао понимает, что ответа в его голове нет. Ифань ведь даже не его насильник — Тао позволяет делать все эти вещи с собой. Но и ничего взаимного между ними нет. Непонятная тонкая нить из событий, которая их связывает, выглядит настолько непрочной, но сковывает так крепко, что Тао просто выбирает не рыпаться и даже не смотрит в сторону ножниц. Понятно, почему Ифань придерживается такой политики, но что мешает Цзытао все это прервать в одночасье — загадка даже для него самого. Здесь нет места чувствам или даже стокгольмскому синдрому. Здесь нет места ничему и, тем не менее, между ними столько всего. Тао взъерошивает свои волосы, когда Ифань подходит к ним. — Привет, — здоровается Ифань, и эта непривычная будничная фраза вдруг склеивает рот Хуана еще сильнее, потому что он не в силах абсолютно ничего ответить. Его механизм окончательно трещит, кряхтит и мелко взрывается с того самого момента, как Бэк появился в классе, так что сейчас от него нет никакого толку, хоть Тао и надеется, что какие-то несчастные шестеренки с отчаянным скрипением задвигаются и помогут ему найти выход из ситуации. — Тао, ты чего? — Бэкхён вновь мягко берет его за руку, а Цзытао вдруг смотрит на Ифаня и видит, что у того глаза почернели и желваки начинают прорисовываться от почти слышного скрипения зубами. — Иди без меня, — между шепотом и полноценным голосом говорит китаец и убирает свою руку, делая шаг к Ифаню. Бэкхён грустно кивает и уходит, напоследок бросив на Ву испепеляющий взгляд. — Чем же ты, такой жалкий и беспомощный, его подкупил? — нараспев интересуется Фань и подходит ближе, когда хлипкая фигура Бэка скрывается за очередным поворотом. Тао вновь ничего не отвечает, на что Ву раздраженно фыркает и, схватив его за запястье, тащит в непонятном направлении. — Твой папаша разве не разозлится, узнав, что ты таскаешься со всякими новенькими, вместо того, чтобы терпеть его избиения? — издевательски спрашивает он, но Тао по-прежнему молчит. Не подает голоса даже тогда, когда его прижимают к каменной стене в очередном переулке, который сильно напоминает Хуану тот, в котором он и встретил Бёна. — Скажи хоть что-то, ты, жалкий сосунок! — откровенно рычит от нетерпения Ву и отвешивает сильную пощечину, от которой у Тао, кажется, в ушах несколько секунд звенит. Цзытао поднимает на Ифаня взгляд и внезапно для себя, для Фаня и для всего мира расплывается в улыбке. Он чувствует привычную боль, привычное унижение и привычное тепло, которое совсем не синоним к комфорту, если в синяках, ссадинах и кровоподтеках есть вообще что-то от комфорта. Ему вдруг так хорошо от этой привычности, что хочется своего недо-насильника со всей отдачей поцеловать, зная, что потом зубов не досчитаешь. — Чего лыбишься? — хоть Ву и пытается скрыть растерянность, но она четко прослеживается в его взгляде и даже вопросе, который по окончанию как-то утихает, словно Фань не уверен в своих словах. Словно Фань уже ни в чем не уверен. — Я люблю тебя, Ву, — весело говорит Тао и с удовольствием замечает, как лицо Ифаня приобретает какие-то зверские черты. Через секунду он выплевывает с увлажненных губ кровь, но улыбка на его устах не меркнет. — Вижу, ты ко мне тоже испытываешь весьма сильные чувства, — хрипит Тао, подняв взгляд и вновь расплывшись в улыбке. — Больной на голову еблан, — с дикой яростью шипит Ву и проезжается кулаком по скуле. Тао падает на колени, но тут же поднимает взгляд и видит, как трясет Ифаня от растерянности. Он не знает, что делать с вдруг подчиняющейся жертвой, а оттого и не может найти ничего лучше, как удвоить свои издевательства. — Не поэтому ли ты меня и задираешь? Тао впервые говорит так много и с Ифанем. Впервые ему хочется что-то сказать, чтобы получить больше ставшей такой родной боли, которая вернет его на место, к привычному смиренному Тао. И хоть получается отвратно, Тао по-прежнему пытается хоть что-то вернуть. Хоть и чувствует, как все происходящее жутко нелогично, неправильно. Люди так не делают. Таких ситуаций не бывает или, по крайней мере, не должно быть. Но Тао разрывает эти шаблоны, смотря Ифаню прямо в глаза с какой-то молитвой мучить как можно дольше, чтобы не пришлось возвращаться домой. Чтобы уснуть прямо здесь, в вонючей подворотне, а завтра, побитым и убогим, пойти в школу. Потом домой и получить двойную, а то и тройную, порцию побоев. Но это все потом. А сейчас Тао домой не хочет. Сейчас Тао хочет вывести Ифаня из себя и заставить его превратиться в бесчеловечного зверя. Потому что Тао знает — Ифань именно такой. Внутри, глубоко, но он такой. И Цзытао единственный, кто достает из недр юношеского нутра монстра. Какая-то щемящая гордость одолевает его и он расплывается в широченной улыбке — Ифань пугается. Ифань и без того напуган, потому что он-то человек, он-то не механизм, как Тао, посему и понимает, что происходящее неправильно, эфемерно. Этого не должно быть, потому что так себя никто не ведет. Безумцы вели бы себя безумно, они бы громко смеялись или набросились бы. Адекватный человек же вел бы себя тихо, смиренно. А Тао разрывает шаблоны и не попадает ни под одну из двух категорий. Поэтому Ифань теряется, страшится и не может вести себя как обычно, потому что знает, что не должен себя так вести, да и не получится. Если попробует вернуть все на место — Тао вновь собьет его с толку своим поведением. Уже сбил. Ифань нервно сглатывает и смотрит в раскосые глаза. Он пытается найти в них какую-то ниточку, за которую он сможет ухватиться и вырулить из ситуации, но глаза эти настолько неземные, нечеловеческие, что найти там хоть что-то, подвластное собственному пониманию, остается невыполнимой задачей. Ву разворачивается, чтобы уйти. Нутром чует, что не получится вот так просто выбросить все то, что произошло и происходило, из головы, но лучше попытаться, чем увязнуть в этом бесповоротно. — Ифань, — зовет Цзытао и Ифань, как ни странно, останавливается. — Ифань, не бросай меня. Ву шокировано оборачивается к Хуану. Ему кажется, что он слышит мольбу, просьбу в голосе Тао и не ошибается, встретившись с просящими глазами. Они у Тао на мокром месте, потому что он жаждет спасения или смерти, понимая, что не сможет ничего вернуть. Ни себя, ни былое восприятие. Он вдруг слишком кардинально меняется, пытаясь получить спасение, увидев, что прошлая тактика не работает. Ифань просто убежит, испугавшись, и Тао ничего не сможет сделать. Он сейчас ни над чем не властен, а потому и ведет себя, как беспомощный ребенок, умоляющий маму не бросать его, обнять, взять под свое крыло и оберегать. Тао похож на облезлого брошенного котенка с воспаленными глазами и топорщащейся шерстью, которая в некоторых местах сбилась в некрасивые комочки. Ифань когда-то приручил такого, наслушавшись упреков от матери, и ни разу не пожалел — котенок вырос верным и благодарным. Ловит мышей, шипит на каждого незнакомого, который подходит к Ифаню, ластится, когда у Ифаня есть настроение, и тихонечко укладывается милым комочком на коленях, когда Ву плохо. Тао похож на его питомца, а потому и внутри у Ифаня просыпается точно такая же жалость, из-за которой он и продолжает стоять на месте, как вкопанный. — Что ты несешь? Зачем ты мне, Хуан? — через силу выдавливает яд из груди, лишь бы услышать удовлетворяющий ответ. Ифань боится пригреть на груди змею, но больше боится приручить такого же кота. Потому что потом он с ним не сможет расстаться. И вечно будет чувствовать себя виноватым за свои действия. А Тао постоянно будет напоминать о своем статусе жертвы. Ифань с замиранием ждет, что тот скажет. — Я позволю тебе делать со мной все, что угодно. Сможешь бить меня, насиловать, истязать, пытать, морить голодом и жаждой — все, что угодно. Я и слова не скажу. Я никогда не обвиню тебя в этом, потому что не виню сейчас. Я просто… — Тао давится воздухом, как будто понимание того, что он говорит, стает поперек горла. Он говорит, как жертва. Как типичная жертва. Как жертва, которой Тао никогда не был или считал, что не был. Но в то же время, Тао начинает чувствовать, как все внутри него перекручивается, переламывается, перевязывается, доставляя адскую боль, которую всегда несут в себе нежеланные и внезапные перемены. В Тао никогда не было ничего от человека, а сейчас это начинает вылезать, выдираться по ребрам вверх, к глотке и замирая там, словно давая последнюю возможность вернуться на исходную. Да вот только Тао понимает, что не вернется. Его почти перекроило на человеческое русло. На русло типичного ребенка, который боится своего отца и отчаянно не хочет домой. Не хочет терпеть побои, не хочет потом настраивать себя на рутинную работу механизма, потому что так механизмы не работают. Никогда не работали. Потому что Тао не робот, не машина и не способен жить, воспринимать все таким способом. Он внутри ведь знает, что боится и всегда боялся. Знает, что его трясет каждый раз, когда он идет домой и открывает входную дверь. Знает, что от слез станет легче, но давит в себе все человеческое и опустошает глаза. А сейчас просто не может. Не может с того момента, как Бэкхён вошел в класс. С него и началась поломка всего, что он так бережно строил всю свою жизнь. Все начало осыпаться, разрушаться и Тао знает, что хуже быть не может, терять уже нечего, а потому можно и признать, что так жить ему никогда не хотелось. Пусть Ифань издевается над ним, но он все равно не способен делать это настолько жестоко, как отец. И это так абсурдно, что у Тао после оборванной фразы как-то сами по себе начинают литься слезы. Тао опять плачет и Ифань опять на это смотрит. — Что просто? — подталкивает его Ву и отводит взгляд, потому что перед ним не Тао, а его питомец, его Герц. И хоть это наваждение, дешевая аналогия, но Ифань не способен взглянуть на всхлипывающего Хуана. — Просто… — пытается возобновить фразу Тао, но срывается лишь на сильное рыдание. Он даже возле школы так сильно не плакал. Он никогда так сильно не плакал. — Мне страшно… — Тао обхватывает себя обеими руками за голову и роняет ее на согнутые колени, содрогаясь в громких всхлипах и пытаясь справиться с тем, что на него нашло. На него нашло многое. Все и моментально, как поочередная смерть сразу нескольких близких людей, от которых ты был едва ли не зависим, которые постоянно трепали тебя по голове и защищали от попыток отца высечь за дурное поведение. Таких в жизни Тао никогда не было, ведь его отец постоянно был сдержан и хладнокровен, но боли он чувствовал не меньше. В его голове прокручивались образы тех редких моментов, когда отец мог позволить себе пройтись грубой ладонью по ухоженным волосам сына, одобряя за старания, и рыдания становятся громче. Тао всегда старался быть гордостью отца. Изводил себя, старался, следил за каждой отцовской реакцией, не ходил никуда гулять, постоянно пытался быть рядом с равнодушным родителем. Тао хотел быть похожим на него, хотел, чтобы тот ему хоть разок искренне улыбнулся и сказал, что Тао молодец, что он справился. Но он никогда ничего подобного не говорил. А потом все стало только хуже. — Чего ты от меня хочешь, Хуан? — вздыхает Ифань и прикрывает глаза, потому что мимолетно замечать, насколько Тао хреново — выше даже его сил. Тао не может ответить. Он хочет спасения, хочет защиты, но так глупо просить об этом того, кто над тобой только и ищет удобного случая поиздеваться. Тао лучше не станет, хоть он и пытается себя убедить, что хуже быть просто не может. Но лучше тоже нет. Ему нужен не Ифань. Точно не Ифань.