Изгой

– Ну что, боец? Рассказывай, как ты предал дело революции! – седой комиссар в грязно-белой рубахе, широких армейских галифе и расшитых бисером узконосых шлепанцах громко хлопнул кулаком по столу. Его желтые от табака усы нервно подрагивали, а глаза так и стреляли огнем праведного гнева в сторону Егора. – Товарищ комиссар! Да никого я не предавал. Я ж рассказываю: стоял я в карауле, охранял склад с оружием, а тут басмачи. Я когда вышел со склада, вижу, все наши померли. И командир наш, товарищ Мосин, и Катерина-комиссарша, и все ребята. Ну я собрал чего осталось из провизии и пошел до наших. А по дороге заплутал. Я ж не грамошный, товарищ комиссар! – жалостливым голосом добавил Егор. – Ты не заплутал! Ты бросил пост и подался в бега! – гневно крикнул на Егора комиссар и, поморщившись, прижал к виску стакан с водой. – Так чего мне надо было делать-то? – удивленно поднял брови Егор. – Оставаться на посту и охранять боеприпасы! – спокойно сказал комиссар и залпом выпил воду. – Так там же ни еды, ни воды почти не было. Я б помер, – вздохнул Егор. – Зато ты бы помер как настоящий революционер! А так, выходит, ты дезертировал. Еще и снюхался с чуждым для социалистической революции элементом! – мужчина посмотрел на Егора красными отекшими глазами и многозначительно поднял палец вверх. – Серафим Потапыч не чуждый! Он же свой, русский, – удивился Егор. – Он торгаш и… как его… антисоветский элемент! – возмущенно задвигал желтыми усами комиссар и налил еще один стакан воды из глиняного кувшина. – Еще и баба эта. Явно с гарема дезертировала. – Я ее спас. У басмачей отбил. Я их тада пятнадцать человек порешил! – попробовал восстановить свое положение Егор. – Это не извиняет того факта, что ты бросил свой пост. Так что по законам военного времени приговариваю тебя к расстрелу, – комиссар устало вздохнул, пахнув на Егора сильнейшим перегаром. – Только завтра давай… – совсем сник комиссар. – Вчера мы с моими ребятами немного перебрали. Но повод был знатный! День взятия Бастилии. Так что иди… Завтра приговор будет приведен в исполнение, – и комиссар громко крикнул в дверь: – Ванька! Страшнов! Уведи этого врага народа в каземат. С глаз моих, – и, когда в комнату вошел молодой солдат, тихо добавил: – И чаю мне сделай! У этих мусульман даже вина нет на опохмел. Казематом оказался большой сарай с забитым досками окном. В углу помещения лежала куча веток, накрытая брезентом, а по стене шло ограждение из досок, похожее на загон для овец. «Ничего, Егорка! Прорвемся! Главное – придумать план побега. Как там мне Амир рассказывал историю, где мужик из тюрьмы сбегал… Он подкоп сделал, а потом… Нет, не пойдет! Он попал в соседнюю камеру. Что там потом с графом было? Ну, вспоминай! А! Точно, он мертвым прикинулся, и его бросили в океан. Вот ты ж незадача! Тут океана нет, да и наши, чтоб убедится, что я помер, точно штыками заколют!» Так Егор промаялся до заката, пытаясь придумать план побега, вспоминая все истории, которые когда-то слышал. Он даже попробовал сделать подкоп, но оказалось, что сарай был обложен плотным кольцом из камней, сдвинуть которые Егор не смог. Тем временем за стенами «каземата» после удручающей Егора тишины началось движение. Сначала чей-то голос затянул «Валенки». Ему вторил нестройный хор под аккомпанемент дотара, на котором играли на манер балалайки. Потом на улице послышался топот, и чей-то громкий голос заорал: – Снега хочу! Мороза, чтоб яйца звенели! – после чего раздалось два громких выстрела вверх. – Товарищ комиссар! – послышался еще один голос. – А как же мировая революция? Пойдемте, выпьем за нее. Вон и товарищ Мякишев уже по рюмочке налил. Вас ждет. – Мировая революция? – видимо, тяга комиссара к мировой революции победила ностальгически звенящие на морозе яйца. – Вот это по-нашему! По-пролетарски! Пойдем, Максимка! Выпьем! И голоса стихли. Егор с интересом прислушивался к действию на улице и вздыхал. Сейчас ему как никогда хотелось выпить. Выжить в пустыне и в горах оказалось проще, чем в городе. Так не хотелось умирать от пули, пущенной своим же русским солдатом. И главное, за что? За то, что ты не умер от голода и жажды на посту. Мысль о том, что красные узнают про Амира и выпустят как наживку на Шайдара, пугала его. И еще Егору напоследок очень хотелось увидеть его, взглянуть в его глаза, обнять его тело и поцеловать такие теплые, полные, нежные… – Егор! Егорка, друг! Ты тута? – услышал он из-за двери голос Серафима. – Потапыч? Ты как тут оказался? – Егор кинулся к двери и припал к ней щекой. – Ну-ка! Отойди от двери! Я ее счас плечом! – крикнул Серафим и тут же последовал сильный удар, который унес Егора вместе с дверью к дальнему углу сарая. – Егорка! Мать твою ити… – Серафим, чуть покачиваясь, стоял на пороге сарая с распростертыми объятиями. – Потапыч! Ты чего расшумелся? – Егор пытался скинуть с себя дверь и встать на ноги. – Счас солдаты набегут и тебя тоже к стенке поставят! – Тю! Да какие солдаты? Эти, что ли? – Серафим заглянул за дверной проем и вытащил из-за него тело охранника. – Ты его убил? – испугался Егор. – Да нет! – Серафим, покачнувшись, махнул рукой. – Напоил. Я на них, охламонов, все запасы самогонки пустил. Ну и самому пришлось пригубить. Это твой Амирка придумал. Голова парень! Я, значит, прихожу с рынка, а он меня встречает и прям с рыданиями мне на грудь. Дескать, забрали моего любимого Егорку! – Так и сказал, «любимого»? – уточнил Егор, отряхиваясь от пыли. – Ну, вроде. В обчим, я его успокоил, ну и мы стали придумывать с ним, как тебя вызволять. А что мы, русские, больше всего любим? – многозначительно поднял палец вверх Серафим. – Чтоб яйца на морозе звенели? – Егор вопросительно посмотрел на друга. – Во дурак! Выпить! К тому же мне на рынке сказали, что гарнизонные вчера вечером праздновали что-то. Амирка и придумал этот план. Он сказал, что русских от водки только жена может уберечь и почему-то потом тебя дураком назвал, – закончил свой рассказ Серафим. – За победу пролетариата в борьбе за правое дело, гип-гип! – громко рявкнул внезапно очнувшийся охранник. – Спи давай! – ударив его по голове, ласково сказал Серафим. – Пойдем! Нас там за стеной Амирка и еще пятеро моих архаровцев ждут. Караван уже в пути, так что мы его догоним. Всю ночь идти будем. – А вдруг погоня? – Егор послушно пошел за покачивающимся Серафимом. – Да куды там! Я им на опохмел пару пузырей еще оставил. Так что они врят ли до завтрашнего вечера про тебя вспомнят! А к тому времени мы будем уже далеко. Как только Егор и Серафим вышли за ворота города, к ним кинулась длинная тень. – Горе ты мое! – Амир повис на шее у Егора. – А я места себе не находил. Все боялся, что они тебя даже до штаба не доведут. По дороге пристрелят. – Да ладно тебе, Амирка! – Егор смущенно посматривал на хитро улыбающегося Серафима. – Я больше боялся, что про тебя они узнают! – Про Азамата не знал. Тот, видимо, решил, что я женщина, и про меня не спрашивал. А вот про то, что ты от красных ушел, кое-кто проговорился! – и Амир кинул сердитый взгляд на Серафима, который пытался оседлать черного жеребца. – Так я не думал, что Азамат такой скотиной окажется! – оправдывался Серафим, пытаясь попасть ногой в стремя. – И потом, я только сказал, что он от красных отбился и потерялся. А эта гнида узкоглазая сразу настучал. Да стой ты, черт! – гаркнул Серафим на спокойно стоящего коня. – Крутится, как уж на сковородке! Никак сесть мне не даст! Всю дорогу до каравана Амир держал свою лошадь рядом с лошадью Егора. Позади них ехал Серафим на своем черном жеребце и громко храпел. Сзади небольшую колонну замыкали пять всадников из охраны каравана. – Я так за тебя испугался, – тихо сказал Амир и положил свою руку на руку Егора, которая сжимала поводья. – А вот скажи, – Егор внимательно посмотрел на Амира. – Ты меня «любимым» называл, когда вы думали, как меня спасти? – Не помню. Вроде нет, – пожал плечами Амир. – Вот пьянь старая! – Егор оглянулся на Серафима. – Наврал мне! – Я тебя и правда люблю, – сказал Амир и крепко сжал Егору руку.