12 способов влюбить в себя японца

      Плисецкий ворвался в комнату Кацудона внезапно, подбежал к кровати парня и навалился на него всем телом. — С ДОБРЫМ УТРОМ, ВЬЕТНАМ!!! — заорал мальчишка в ухо Кацуки, отчего тот дернулся и заорал ему в ответ, но уже от испуга, — Вставай, Кацудон! Уже семь часов утра, ты что-то долго спишь в последнее время, не кажется?       Юри удивился энергичности Плисецкого. Прежде он никогда не будил его по утрам, да ещё и с такой бодростью. Правда, Кацуки был уверен, что если бы Плисецкий его не разбудил, то он провалялся бы до обеда. — Да что-то крепко спится в последнее время. — Юри сонно улыбнулся и потрепал мальчишку по голове. — У тебя, похоже, хорошее настроение.       Это было не совсем «хорошее» настроение. Плисецкий был полон некой решительности, нетерпением, которое возникает у людей, когда они не просто захотели что-то сделать, а твёрдо решили, что сделают это.       На щеках у Юрио выступил лёгкий румянец, а его губы непроизвольно растянулись в довольной улыбке. Юри он чем-то напомнил кота, для полноты картины только помурлыкать осталось. — В общем, давай сходим куда-нибудь? — выдавил Плисецкий, — Скучно. — Эээ, я не против, давай сходим. Куда хочешь? — На каток.       Юрий посмотрел на Кацуки своими зелёными глазами, полными какой-то странной детской наивности и доброты, которую раньше японцу не доводилось замечать. Бывают такие люди, которые в обществе плохо знакомых им людей надевают на себя маски, а свои истинные лица открывают лишь тем, кого сильно любят, кому доверяют. Юрио был именно таким. Котёнок под маской тигра.       Кацуки улыбнулся этой мысли, и даже был тронут. Отказать он просто не мог. — Хорошо. На каток так на каток. Но могу я для начала позавтракать? — Ешь, сколько душа пожелает, я там яичницу сварганил. Пойду, коньки достану, что ли.       Плисецкий спрыгнул с кровати и уже через долю секунды скрылся за дверью. Юри с тяжёлым вздохом снова плюхнулся на кровать, и тут же вскочил, услышав из коридора сердитое «НЕ СПАТЬ Я СКАЗАЛ!».       Завтрак был действительно неплох. Кацуки вновь убедился в том, что Юрио, несомненно, умеет готовить. Но Плисецкому это не то чтобы нравилось, ему просто нравилось заботиться о своём поросёнке. Эта забота нравилась и одновременно казалась странной им обоим, но никто не собирался сказать ни слова. Всё же, заботливый Юрий с комплексом мамаши был приятнее русского гопника, посылающего тебя на какие-то три, неизвестные японцу, буквы каждый раз, когда ты только попытаешься ему улыбнуться.       Из комнаты Юрио донеслись несколько русских ругательств и звук падающих коробок. Через считанные секунды мальчишка уже стоял возле Кацуки, держа в руках две пары порядком запылившихся коньков. Они не катались уже чуть больше месяца, и увидев своих старых «друзей», сердце Юри дрогнуло.       Сам Плисецкий был уже одет и готов к выходу, в отличие от Кацуки, которому оставалось лишь поражаться шустрости соседа. — Ну, что, прямо в пижаме пойдёшь? — усмехнулся парень, — Я пока коньки почищу, а ты иди, нацепи что-нибудь, если на твоё пузо ещё что-то налезет.       Пока японец возился в своей комнате, Юрио начистил коньки едва ли не до блеска и сидел на небольшом стульчике в прихожей, скрестив руки на груди и и раздражённо перебирая пальцами. Его взгляд вновь упал на коньки. Парень задумчиво взял по одному из разных пар — один его и один Юри — и приложил их подошвами друг к другу. Они были довольно похожими, обе пары снежно-белого цвета, разве что не совпадали по размеру. Коньки Кацуки были на пару размеров больше, что было совсем неудивительно. Он был старше Юрия на восемь лет, соответственно, он был и выше. Несмотря на свой мягкий характер, он был уже настоящим мужчиной. Он мог прописать на себя квартиру, свободно расхаживать по клубам и барам, найти себе красивую девушку и создать с ней семью. Хорошую, полноценную семью. Но вместо этого он просто мотался с какими-то левыми фигуристами из России по городу и вёл себя, точно дитя малое. С одной стороны, безумно хотелось, чтобы так оно и оставалось, но с другой… Мечты, наверно, не сбываются. Хотя, может и сбываются, но не для него, не для Юрия. А у Кацуки могла быть лучшая жизнь, могли исполниться мечты. Но он не делал этого. Он не делал ничего. Быть может, потому, что Виктор и был его мечтой?.. Плисецкий мог часами сидеть и ломать голову, пытаясь понять, что же за мысли у этого японца в голове.       Из наплывших раздумий Юру вывел звук быстрых шагов. Кацуки был уже одет и собран, на спине у него висел пустой бордовый рюкзак. — Извини, что так долго! — Юри снял рюкзак со спины и открыл его. — Положи сюда коньки.       Юри молча кивнул и небрежно запихнул обе пары в сумку, после чего парни покинули квартиру. Пока Кацуки закрывал дверь, Плисецкий надел капюшон и засунул руки в карманы. — Холодно пипец, а ведь вроде весна на дворе, — глухо произнёс парень. — Холодно? — Юри обеспокоенно посмотрел на друга. — Тогда поедем на автобусе. — В смысле? Я денег с собой не взял. — Я заплачуу. — Нет уж, ты что, мама моя? — Я. Заплачу. И. Даже. Не спорь. — протаранил Кацуки и пошёл вперёд, давая Юрио понять, что отказа он не примет.

***

      Юри сидел на скамейке и надевал коньки. Стены здания были до боли родными — именно здесь он впервые встал на коньки. Любовь к фигурному катанию зародилась в нём именно тут. Сейчас ему предстояло возродить эту любовь, встать на коньки и вновь закружиться в дурящим голову танце, оставляя на льду множество хаотичных узоров. Только теперь он будет не один.       Юрио никогда не был ему ближе Виктора. Он был всегда рядом с Кацуки и Никифоровым, но в то же время так пугающе далеко. Чуть что — злится и пыхтит, точно капризный ребёнок. Но ребёнком Плисецкий не был уже давно. Бывало, сидит у окна в наушниках, положив голову на колени, и любуется грозой. В такие моменты ему было… грустно?       Виктор любил Юру, едва ли не как родного сына, но этого почему-то не замечал. Никто, почему-то, не мог заметить нежной печали в глазах злого подростка. Может, он так прячет своё Агапе?       Юри любил эту часть Плисецкого, но любил по-особенному. Она манила своей неизвестностью, хотелось заглянуть в самые тёмные закоулки его души и понять его. Хотелось до безумия. Всегда больно осознавать, что чувства есть у всех, даже у наглых русских гопников. Ещё больнее — видеть это.       Кацуки спустился на лёд и стал нарезать круги. Бессмысленные, простые. Плисецкий ещё не пришёл, а без него не было и вдохновения. Сейчас вдохновением Юри было его Агапе. Юрио мог рассказать о нём только на льду. Неизвестность всё ещё манила.       Он пришёл. Молча уселся на скамье и стал обувать коньки. На нём была одна только чёрная футболка, и ему всё ещё было холодно. Плисецкий знал, что скоро это пройдёт, и даже кофту не надел. Кацуки в ожидании наблюдал за ним, про себя уже успев пожурить парнишку за лёгкий прикид, но молчал. Сейчас бы не испортить момент — вот-вот проснётся та часть Юрио, которую он так тщательно скрывал от всех и всего. Порою, даже от самого себя.       Вот он завязал отросшие до плеч волосы в хвост. Он даже не посмотрел на Юри — знает ведь, что будет больно. Сейчас ему просто было грустно. Сейчас он был далеко от Юри.       Выдохнув, Плисецкий закружился в ледяном танце. Быстро, не замечая ничего вокруг. Во время танца это было важно. Надо забыть о всём, что окружает тебя сейчас: о публике, о жюри, даже о тех, кто важен и кто болеет за тебя сейчас. Иначе провал тебе обеспечен.       Сейчас это было необязательно, но у Юрио уже вошло в привычку. Тем более, что Кацуки был важен для него. Было важно его мнение, а концентрация внимания на чужом мнении могла вызвать волнение. В таком случае никакого удовольствия от катания он бы не получил.       Кацуки завороженно наблюдал за ним. Как тогда, когда впервые увидел Плисецкого на льду. Движения были не столько точными, сколько искренними. Он не боялся совершенно никого и ничего. Он не просто катался, он летал.       Несколько тулупов, сальхов, потом вращение и снова тулуп. Юрио остановился рядом с Кацуки и отдышался. — Ты чего стоишь? — Улыбнулся он, — Замёрзнешь скоро. — Я хочу покататься с тобой. — Взгляд Кацуки был полон серьёзности, он протянул Плисецкому руку.       Юрий был несколько ошарашен, но отказа он бы себе не простил. Парень протянул свою руку японцу.       Сейчас уже всё было неважно. Сейчас не существовало ничего для них двоих. Плисецкий поначалу был смущён донельзя, но и это вскоре прошло. Осталось только ощущение полёта где-то в груди и карие, родные сердцу глаза. Мечты не сбываются никогда. Но сейчас его рука была в руке Кацуки, сейчас они просто вместе кружились в своём танце. Эрос и Агапе. Они такие разные, но только в сочетании друг с другом они — это любовь.       Юрий начал уставать, и это не осталось незамеченным для Кацуки. Совместный сальхов, вращение Плисецкого и… объятия. Простые, непринуждённые. Юра тяжело дышал в плечо Кацуки, а тот просто поддерживал его за плечи. Плисецкий сложил руки на спине у Юри и просто молчал. Он боялся спугнуть момент. Ему казалось, что он вот-вот умрёт — мало того, что движения были не из простых, так ещё и с Кацуки. Сердце колотилось, как бешеное, до боли в груди.       Юри был спокоен. Вернее, он удовлетворил свой интерес. Он вновь почувствовал эту нежную грусть в каждом движении Юрио. Он увидел это, но не смог понять. Наверно, он никогда не поймёт, из чего исходит эта грусть.       Поняв, что если они ещё минуту простоят в такой позе, то его сердце выскочит из груди нахрен и вольной птичкой отправится в небеса, Плисецкий осторожно отстранился от Кацуки и криво усмехнулся. — Пошли, что ли, домой, а то мы себе все конечности отморозим…       Плисецкий поспешил скрыться, хотя получилось у него не очень хорошо — ноги были, как вата. То ли от усталости, то ли от «синдрома влюблённой школьницы».       Кацуки молча смотрел ему вслед. Он сам был напуган до ужаса. Осознание того, что только что произошло с ними обоими, медленно подкралось к нему со спины и сейчас накинулось, давя всей своей силой ему на совесть.       Неизвестность всё ещё манила.