Наполни меня собой. Снова.

Я беру судьбу в свои руки, Подобное притягивает подобное. Я - угол всех комнат, Я - тень от всех деревьев, В моей цепи нет недостающего звена. Когда желание тянет сзади, Мой пол обзывает меня предателем. Я - кошмар всех отцов, Меня не интересует равновесие, Мне в лицо светит солнце, Но все же иногда моё сердце замерзает...

Спустя время, когда Юрий пришел в себя окончательно, всё, что он мог и хотел сказать – это ничего. Не хотелось ничего рассказывать, не хотелось видеть Виктора, и, тем более, контактировать с ним. В голове застряла мысль, чтобы он вовсе исчез, стерся из жизни, словно его и не было никогда. Трезво мыслить получалось слишком хорошо, но мозг отказывался принимать произошедшее. Никифоров должен был умереть – не иначе. Юру переполняла бессильная злоба из-за того, что он ничего не смог сделать. Отабек понимающе смотрел на него и хотел как-то подбодрить, но осознавал, что ничем не сможет помочь. Во-первых, потому что ничего не знает толком, а, во-вторых, потому что Плисецкий был не в том состоянии, а потому было неудивительно, что он попал в руки Виктора и ничего не сумел с этим поделать. Зато теперь казах больше не покидал квартиры Юрия, постоянно был рядом и, похоже, хотел окружить того заботой и вниманием. Это было слишком приятно, чтобы отказываться. Алтын был для него сейчас всем. Отношения между ними не особенно поменялись, они не переходили границ, но были куда более близкими, чем между обычными друзьями. Это уже не пугало, как раньше. К тому же, после всего пережитого, Юра стал чаще ловить себя на мысли, что ему нравится отношение Отабека к себе. Пусть отголоски того, что с ним делал Виктор, еще блуждали в голове на грани неосознанных воспоминаний, но думать о чем-то подобном в отношении Отабека было слишком приятно. А порой даже до сладкой дрожи по телу. Стоило переключиться на него, как пустые страхи и мысли о том, что произошло, отпускали, а мир наполнялся красками, совсем как раньше. Только теперь проблема казалась ему намного глубже, ведь вставал вопрос: как сказать казаху? А стоило ли ему вообще говорить о том, что за мысли плодятся в голове Плисецкого? С одной стороны, хотелось всё выложить, чтобы не мучиться догадками, но с другой – кто даст уверенность? Вдруг Отабек убежит и не захочет больше видеть Юрия? Парень бесцельно проводил свои дни и всё думал, как же ему поступить. Сейчас не было ничего важней для него, чем просто пребывание рядом с другом, но только не тогда, когда этот самый друг вызывал в нем неоднозначные желания. И всё было бы в порядке, если бы в какой-то момент у Юры не случилась эрекция, когда он сидел рядом с казахом. *** Какого черта это происходит со мной? Почему именно сейчас? Именно рядом с ним, когда я решил ничего Беке не говорить? Когда решил, что пройдет всё само? Это так бесит. Ооооо, господи. КАК ЖЕ ЭТО ВСЁ БЕСИТ! Кто бы только знал. И занять свои мысли нечем, и никак не отпускает. Нужно, чтобы Бека ничего не знал, не подумал ничего мерзкого, чтобы ему не было противно, иначе у меня не останется никого, с кем бы я мог поговорить. Внутри ужасно тянет, мнется, хочется быть ближе, хочется прижаться. ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ВЕДУ СЕБЯ, КАК ДЕВЧОНКА! КАК МАЛОЛЕТНЯЯ ТУПАЯ БАБА! Что со мной? Что в моей голове? Откуда все эти мысли? Откуда эти желания? Я схожу с ума? Почему в моих мыслях Бека? Почему он хочет меня? Почему я так хочу, чтобы он раздел меня и натурально выебал? Сраный ублюдок, Виктор. Это всё из-за тебя. Всё по твоей вине! Мне так хочется, не могу перестать думать, перестать хотеть. Так. Спокойно. Ногу на ногу, и тогда он ничего не заметит. Да и я в домашних штанах. Ничего не будет. Ничего не случится, если я скажу, что просто устал и нужно поспать. *** Алтын всё заметил, всё увидел. Он понял всё намного раньше, чем Юра мог бы себе представить. Только потому, что тело Юры напряглось, и он весь сжался, а потом вытянулся в струну. Пока Плисецкий считал извилины в своем мозгу, пытаясь отвлечься или как-то оправдать себя, Отабек лишь крепче приобнял друга и опустил руку в его штаны. Предупреждая какие-то выпады со стороны Юрия, он успокаивающе погладил того по спине и уверенно сказал, что Юре нужно прийти в себя, нужно успокоиться и отдохнуть, а он поможет сейчас «по-дружески». Никогда еще в своей жизни Плисецкий не получал такого наслаждения. То, что было с Виктором, он помнил плохо, а поэтому предпочел и вовсе забыть, но тело всё прекрасно и слишком отчетливо помнило, чтобы отказаться от этих ощущений. И в какой-то момент Юрий попросту перестал стесняться своих желаний. Раз по-дружески, так по-дружески. Он стал часто просить Беку помочь ему расслабиться, но не замечал очевидного – этих глаз, которые с любовью смотрели на него, этих губ, которые жаждали поцелуев с Юрой. Но как можно было не замечать? Только если не хотеть видеть этого, можно было не заметить, но Плисецкий просто никогда не видел другого взгляда Отабека, направленного на него. Это значило только то, что казах всегда любил его. «Пусть сейчас он не видит, пусть даже если он никогда не заметит моих чувств. Если это позволит мне оставаться рядом, то я согласен.» Наверняка, Алтын думал именно так и не предпринимал никаких попыток, продолжая во всем потакать Юре, пока он приходит в себя. Потребовалось несколько недель пребывания дома и общения только с казахом, чтобы окончательно отделаться от мыслей о Викторе и том, что произошло. Единственный плюс всего этого - то, что они с Отабеком еще больше сблизились. Вдобавок, общение с Юри стало не таким ужасным, каким было, ведь японец так помог ему. Если бы не он, кто знает, что было бы с Плисецким, что сделал бы с ним Никифоров. Никто из них больше не говорил о Викторе, каждый боялся напомнить Юрию о том, что случилось. Спустя почти месяц, Юра смог вернуться на лёд, смог продолжить заниматься, потому что время шло, а подготовка к будущим соревнованиям не продвигалась – нужно было наверстывать упущенное, и парень прекрасно это понимал. На первой тренировке после долгого отсутствия никто и ничего не спрашивал у Плисецкого, хотя Миле, к примеру, очень хотелось, но Алтын всех предупреждал и просил не расспрашивать об отсутствии, обосновал это тем, что Юрий получил травму, и лучше будет ему об этом не напоминать, пока он окончательно не поправится. Казах надеялся, что к тому времени все забудут, что хотели спросить. Молчал даже Яков, хотя он – тренер, и раньше всех должен был узнать обо всем. Но не в этот раз. С каждой новой тренировкой Юра всё больше и больше расцветал, пока в один прекрасный вечер не «засветился» снова, не стал тем, кем был прежде, со своим несносным характером и несдержанностью. Он придумал свою новую программу, и в ней участвовал Бека – это было впервые, когда Плисецкий решил взять кого-то себе в помощь, чтобы произвести нужное впечатление. Пусть это была всего лишь небольшая роль, но уже шаг навстречу изменениям в себе. Юрий никому, кроме Беки, не показывал свою программу, со всеми он тренировался обычно, будто и нет предстоящих соревнований, но Отабек становился день ото дня всё загадочней и загадочней. Конечно, всем было интересно, что это за программа, но никто не мог подсмотреть, эти двое тщательно скрывали. Казах так и продолжал жить у Плисецкого, их "дружеское удовольствие" уже вошло в привычку. В один из таких моментов Юра притянул к себе Беку, словно в желании поцеловать, давая ему полностью лечь на себя, а казах, не останавливая своей руки, вырывая из груди Юрия чувственные стоны, смотрел прямо в глаза и жадно впитывал каждую эмоцию. Эту морщинку между бровей, зажмуренные глаза и приоткрытый рот... Плисецкий шумно дышал и стонал, вот только не ожидал, что, укладываясь на него сверху, Алтын поднимет его ноги вверх, словно не просто удовлетворяет его рукой, а собирается трахать. *** Бляяяяяять, Бека. Что ты делаешь? Что же ты делаешь? Мне кажется, я сейчас крышей потеку от того, что ты вытворяешь со мной. Я больше не могу, не могу я так. Чтобы не залезть руками под одежду, не коснуться горячей кожи, не потрогать твои соски, чтобы увидеть... Блять. Что это за взгляд? ЧТО ЭТО, МАТЬ ТВОЮ, ЗА ВЗГЛЯД? Какого хрена ты укладываешь меня в эту позу и смотришь так, будто уже вставляешь мне? Чеееерт. Не смей так смотреть, это заставляет меня нести тебе на ухо какую-то бессвязную дичь. Маааать вашу, что со мной? Я целую тебя. В губы. С языком. Это в первый раз, ты дергаешься, но понимаешь, что я не отпущу и поэтому не сопротивляешься, отвечаешь мне. Я глажу твою охрененную спину и не собираюсь отпускать, а потом уже и держать не нужно, ты держишь меня сам, и от осознания того, что ты вовсе не против, я едва не кончаю. Что с моими мозгами? Почему я так хочу потрогать твой член? Почему блять? Тяну руки, чтобы расстегнуть штаны. Хотя, какое там расстегнуть? Хочу хотя бы через штаны потрогать тебя. Но... что блять? Почему ты... Какого хера ты мне не сказал? Почему ты молчишь? ПОЧЕМУ ТЫ ВСЕГДА МОЛЧИШЬ? Да как же... почему это... Куда ты блять? Бека?! *** Алтын ничего не мог поделать с желанием Плисецкого потрогать его, притянуть, целовать, а потому охотно отвечал, хоть это и приносило душевные терзания. Не хотелось давать себе ложных надежд на взаимность, потому что слишком тяжело будет позже принять правду, вернуться к тому, с чего всё начиналось, и быть просто другом. Но так сладко, так нежно, и хотелось продолжать поцелуи вечно. Почему Отабек упустил момент, когда рука парня сжала его пах через штаны? Он резко отстранился и поднялся, делая несколько шагов назад. Как же стыдно, хотелось убежать, спрятаться от пытливых глаз. Ничего лучше в голову не пришло, чем скрыться в ванной и запереться там. «Бека! Куда ты, Бека? Зачем ты прячешься? Тебе противно? Бека... почему... почему ты...» Юрий стоял возле двери и надеялся, что ему всё же откроют. Он даже показательно всхлипнул, и Алтын моментально среагировал, распахивая дверь. Вот только капкан захлопнулся на этом его решении, Юра накинулся на друга и закрыл ногой крышку унитаза, усаживая туда Отабека, плюхаясь сверху. Возражать совершенно не было возможности, потому что Плисецкий был так отчаянно настойчив, стягивал штаны Алтына, обнажая его член, всё еще не полностью опавший, беря его в руки, чувствуя, как он крепнет в ладонях. «Юра, не нужно. Юр, правда, не стоит, не трогай» Плисецкий лишь гневно цокнул и зарычал почти. «То есть тебе можно помогать, а мне нельзя?» Конечно, это была не помощь, конечно, жутко хотелось делать сейчас что-то очень пошлое, Юрий горел весь, но его прохладные руки касались влажной плоти Отабека, парень притерся к нему так, чтобы это взаимное возбуждение оказалось зажатым между их животами. «Держи меня» Плисецкий обнял себя руками Алтына, только удобней было поддерживать Юру под попу, что казах и сделал, скорее неосознанно, потому что парень целовал его с таким рвением, с такой отдачей, что хотелось поверить ему. Хотелось всего лишь на минуту поверить, что всё это правда. Очнулся Отабек, когда они лежали на постели, друг устроился у него на плече и, похоже, дремал, а сам Алтын смутно вспоминал, как сминал губы Юрия в поцелуе, как перенял инициативу, как сам довел их обоих до оргазма, а потом еще раз, когда предложил принять душ вместе, а там, лаская Плисецкого руками, завел его и долго боролся со своим стремлением сделать ему еще приятней. И всё-таки победил, опускаясь на колени и отсасывая, как умел, как читал, как видел в роликах о минете. Юра едва держался на ногах после всего этого, но настойчиво прижал друга к кафельной стене и довел и его до оргазма рукой, показывая, что ему не всё равно. Отабек застонал в своей голове. Что он наделал... Зачем он поддался... Теперь он больше не сможет быть Юре другом. Мысли его прервал голос этого самого друга. «Хватит надумывать всякую чушь, - начал было Плисецкий. – Спросишь, откуда я знаю? У тебя всё на лице написано. Бека, я ни о чем не жалею. Слышишь меня? Я не мог сказать ничего.» Юрий замялся, а потом медленно потянулся к губам. Глядя в глаза Алтына, влажно и терпко поцеловал его. «Ты... нравишься мне, Бека. Очень.»