Собственность

Василий Дмитриевич Фёдоров А я когда-то думал, Что седые Не любят, Не тоскуют, Не грустят. Я думал, что седые, Как святые, На женщин И на девушек глядят. Что кровь седых, Гудевшая разбойно, Как речка, Напоившая луга, Уже течет И плавно И спокойно, Не подмывая В страсти берега. Нет, У седой реки Все то же буйство, Все та же быстрина И глубина… О, как меня подводит седина, Не избавляя От земного чувства!

Сердце замерло, пропуская удары, тело покрылось липкой, холодной испариной, и самые маленькие, почти что незаметные, волоски встали дыбом. Удар был резким, сильным и точным. Мужчина выбил несчастный замок с одного мощного удара, тем самым открыв себе путь. И вот он стоит на пороге ее жалкого убежища, искривляя губы в омерзительной ухмылке. Его тяжелое дыхание говорит, что он выдохся, когда пытался открыть дверь, а значит сил у него поубавилось, но все же справиться Арина со взрослым мужчиной одна не могла. А если даже и получится, то дальше где-нибудь в коридоре ее точно перехватят оставшиеся двое, которые в это время курили на кухне, выпивая очередную рюмку залпом. Их смех доносился до Арины, и она каждый раз вздрагивала, стараясь не вслушиваться в разговоры о том, как и что именно их друг сделает с ней. Тем временем незнакомец сделал пару шагов к ней, и сердце Арины вновь пропустило удар, а потом забилось неистово быстро, словно оно пыталось пробить своеобразную тюрьму из костей. Девушка сделала шаг назад, отступая от него. В комнате слегка помигивая горел тусклый желтоватый свет, исходивший от одной лампочки, что висела по середине потолка. И эта комната, что служила ей долгим временем защитой от внешних воздействий, теперь казалась ей местом ее же погибели. Арина долго держалась, закрывая глаза на отвращение матери к ней, на побои со стороны отца, но все же ее маленький внутренний мир от каждого такого воздействия шатался, постепенно рушась. И девушка знала, что когда последняя крупица этого мира развалится, она не сможет вновь построить его, а значит и сама падет. Не будет больше Арины, что с каждым днем угасает, останется лишь пустая блеклая оболочка, бродящая по земле. И даже Леша, который держал ее на этой земле, хотя сам того не осознавал, уже не сможет помочь. Ей никто не сможет помочь. — Не приближайтесь ко мне! — выставляя вперед руку, говорит девушка, продолжая отступать. Но мужчину это не останавливает. Он не обращает внимание на ее широко раскрытые глаза и слишком бледное лицо, ведь он идет к цели. К цели, которую он заполучит любой ценой. — Почему? — вскинув брови и немного приоткрыв рот, спрашивает он. — Ну что ты, не бойся, маленькая моя, я тебя не обижу. От этого лживо-ласкового тона по ее спине пробегают мурашки, а из глаз вновь текут крупные капли слез. Но Арина старается не впадать в отчаяние, пытаясь трезво думать, хотя дается это ей с трудом. Девушка косится на стол и ищет глазами что-нибудь тяжелое или острое, но, как назло, ничего нет. А расстояние между ними все сокращается и сокращается. — Ты такая красивая. Не бойся, тебе понравится. Еще один шаг назад, и Арина упирается поясницей в холодный край подоконника, понимая, что теперь отступать некуда. И остается только одно — смириться. Вот только этого никак не хотелось. Не хотелось сдаваться и прогибаться под несправедливостью жизни, соглашаясь со всем происходящем. Нет… Хотелось бороться, защищать себя и показать, что ее так просто не сломить. Но и в то же время ей все так надоело, что не было сил для этой борьбы. — Иди же ко мне. И резко становится все равно, голова пуста, не одной мысли, лишь только один вопрос: «За что?» За что ей судьба приготовила такое наказание, где именно она провинилась? За что наградила такими родителями, которым все равно на существование их единственного ребенка? Ведь она никогда никого не обижала в этой жизни, старалась наоборот помочь, Арина даже когда-то родителей своих любила, в то время как они ее открыто ненавидели. Так за что же ей все это? И вот между девушкой и этим типом дистанция сократилась в двое, теперь их разделял всего лишь один шаг, который мужчина почему-то медлил сделать. Но быстрый взгляд на его выражение лица, и ей становится понятно. Он играет с ней, старается испугать, увидеть страх и отчаяние в ее глазах, услышать ее мольбу и в полной мере насладиться слезами отчаяния, вот только Арина не намерена была доставлять такое удовольствие этому отморозку. И только сейчас, она заметила на обшарпанном, некогда белом подоконнике большие ножницы, которыми она с утра отрезала нитку на джинсах. Секунда. Сомнение. А потом она чувствует, как толстые потные пальцы мужика обвивают ее запястье. Тошнота подкатывает к горлу, рассудок мутнеет… и дальше происходит все так, будто это не она вонзает свое орудие в тело этого типа, а кто-то другой, за действиями которого она смотрит со стороны. Металл соприкасается с кожей, охлаждая и без того ледяные ладони. Глаза широко раскрыты и в них видна решимость. Выдох и комнату оглашает крик полный боли, но ей не жалко. Она вообще ничего не чувствует, и даже когда видит на руках багровые пятна и торчащие в животе ее несостоявшегося насильника ножницы, что вошли в его дряблое тело по самую черную рукоятку, Арина спокойна. Вот только мысль о том, что нужно бежать бьет по голове, и девушка срывается с места. В коридоре сталкивается с отцом, но отталкивает его и мужчина падает, она бежит дальше. Дверь, подъезд, еще одна дверь, а затем ледяной снег под голыми ступнями отрезвляет ее, и она в ужасе смотрит на свои окровавленные руки. — Что я сделала? — тихо шепчет, гипнотизируя ладони, будто надеясь, что кровь на них исчезнет. Слез уже нет, а влажная кожа на лице высохла и теперь ее стягивало. А кровь… Эти багровые пятна будто въедаются под кожу, и кажется, что еще чуть-чуть, и Арина не сможет ее отмыть. Схватив небольшое количество снега, она начинает мусолить его в руках до тех пор, пока белоснежная субстанция не окрашивается в красный цвет. Руки чистые, снег в крови, вот только запах железа она ощущает от себя, словно не только руки, но и вся девушка пропиталась этой зловонией. «Почему все так несправедливо?» — спрашивает она саму себя, обхватив руками плечи. На улице ужасно холодно, а девушка выбежала из дому в чем была. И теперь холод отчетливо ощущался. Ноги жгло, рук она не чувствовала, зубы стучали. Вот только одеваться ей было некогда. Некогда было медлить, ибо не простят ей такого поступка и обязательно найдут, рано или поздно поймают ее, и тогда вряд ли Арина отделается парочкой синяков и ссадин, которыми частенько «награждал» ее отец. Нет ей больше дороги домой и жить негде. Некуда идти. Как быть девушка не знала, все что могла она уже сделала, а дальше будь что будет. Она отошла от дома на приличное расстояние, и может быть у нее получилось уйти еще дальше, вот только ноги не выдержали такого издевательства над собой, и девушка рухнула в сугроб. Разум начал покидать ее, завлекая Арину все дальше и дальше во тьму, но она была не против этого. Только обидно немного было, что она вот так вот, как дворовая шавка, подохнет на улице. Но лучше так, чем от рук тех тварей, одна из которых является ее отцом. — Лучше так, — прошептала она посиневшими губами и перед тем как сознание ее покинуло, она заметила черный джип, фары которого на мгновение ослепили ее, а потом темнота.

***

Невероятно тепло, даже можно сказать горячо, но приятно. И чем-то восхитительно пахнет, чем-то знакомым, но Арина не может понять, а открывать глаза не хочет. Не хочет вновь оказать в жестокой реальности, где она покинутая всеми лежит в сугробе, медленно замерзая. А может она уже умерла? Не может же быть снег таким горячим? От этой мысли ей не страшно, даже наоборот хорошо. Не будет больше тех мук, не нужно будет бороться за право на существование, не будет ни отца, ни матери. Так зачем же открывать глаза? Нет, ей тут хорошо… Очень хорошо. Спокойно, тихо, где-то вдалеке она слышит журчание воды, и это успокаивает. Чувствует опустошенность, и кажется будто она парит, как пушинка подхваченная порывом ветра. Хорошо, впервые в жизни так хорошо, но, как обычно, ничего не длится вечно, и через минуту Арина чувствует жар, теплота ее больше не согревает, нет, она обжигает, и кажется, что еще чуть-чуть и ее тело покроется волдырями. Больно. Она морщится, пытаясь отдалиться от этого жара, но он не отпускает, причиняя еще больше боли. — Ну же, открой глаза, — вдруг над ухом раздается знакомый голос, а жар становится все сильнее и сильнее, и терпеть эти муки уже невыносимо, приходится подчиниться, возвращаясь в суровую реальность. Слишком бело вокруг, ничего невозможно разглядеть, глаза пронзает боль, каждая клеточка ноет, но стоит ей немного привыкнуть к яркому свету, как очертания начинают проступать, и Арина может разглядеть, кажется, голубого цвета плитку на стенах, а еще через пару секунд понять, что она сидит в ванной, наполненной почти до краев горячей водой. Рядом мужчина, его руки трут ей кожу, отчего вода выходит из краев. И Арина понимает, что это и причиняет ей эту боль. — Где я? — спрашивает она, удивляясь своему хриплому, еле слышному голосу, и морщится, когда горло пронзает ужасная боль. — У меня дома. Девушка перевела взгляд на него. Очертания размыты, но знакомы. Она сквозь мутную пелену видит очки, и тут же узнает в своем мучителе своего же директора, который сейчас сидел на корточках возле ванной и, закатив рукава, тер ее почти что голое тело. Благо нижнее белье оставалось на ней. В любой другой ситуации Арина бы возразила и оттолкнула от себя его, но сейчас не было сил ни на что. — Вы все-таки приехали. — Должен был оставить? Его руки больше не причиняют той боли, они не касаются ее, но продолжают находится в воде. Рубашка намокла, лицо немного покраснело от жара, что наполнял комнату. Его глаза внимательно смотрят на нее с упреком и усталостью, но где-то далеко Арина смогла заметить крупицу беспокойства, но откинула эту мысль, понимая, что никто не будет переживать за нее. Хотя хотелось почувствовать себя нужной, значимой для кого-то, знать, что тебя любят… — Спасибо, — всхлипнула и закрыла глаза. Арина понимает, что следует отстраниться и попросить мужчину выйти. Понимает, но не просит. Она даже не испытывает смущения, хотя, возможно, когда отойдет от шока, ей будет невероятно стыдно и вряд ли она сможет смотреть в глаза своему директору. Но это будет потом, а сейчас она слишком устала, чтобы о чем-то думать. — Я принесу одежду, — он слишком резко встал и вышел, оставив ее одну. Вдруг вновь стало холодно. И на мгновение показалось, что сейчас она услышит скрип своей входной двери, гогот нетрезвых мужчин, один из которых попытается ее изнасиловать. И все повторится заново. Она вновь и вновь будет переживать этот момент своей жизни. Смотреть на то, как она вонзает ножницы в живого человека, словно это какой-то фильм, вздрагивать, а потом все перематывается на начало, и она начнет заново. «Я не хочу это видеть… Не хочу… Я… Я убийца», — мысленно кричит она. Воздуха не хватает, руки дрожат и вновь слезы. Она думала, что они уже закончились, но ошиблась. Их было много. И она плакала… Навзрыд, впиваясь ногтями в собственные плечи, оставляя на них алые полумесяцы, прокусывая губу до крови. И в какой-то момент голова закружилась, а бортики ванной оказались такими скользкими, что она не удержалась и нырнула в остывшую воду с головой. Вода тут же попала в нос, отчего неприятно начало саднит горло, а руки пытались найти что-то такое, за что она могла бы ухватиться, но бледные тонкие пальцы соскальзывали, а необходимый кислород заканчивался. — Ты что творишь? Сильные руки до боли сжимают плечи и тянут вверх. Потемневшие глаза смотрят со злостью, а она смотрит в ответ взглядом побитой собаки и ели сдерживает себя, чтобы не начать истерику вновь. — Я у тебя спрашиваю?! Она вздрагивает от крика и зажмуривается, ожидая удара, который обычно следовал после крика отца. Но вместо боли, она ощущает как ее прижали к широкой груди и успокаивающе гладят по голове. Впервые так приятно… Неожиданно, и не хочется, чтобы он отстранял от себя. Голова кружится, но это неважно. Ничего не важно… Вот что значит пережить стресс. — Все хорошо, не плачь. Это в прошлом, — отстранив ее от себя, он аккуратно убрал прилипшие пряди с лица Арины. — Я принес тебе футболку. Переодевайся. Легко приподняв, он опустил ее на небольшой синий коврик, который щекотал ступни, и для приличия отвернулся, тем самым давая понять, что он отсюда не уйдет. Нерешительно сжав черную мягкую материю футболки, Арина еще раз взглянула на директора, и только тогда неуверенно стянула с себя влажное белье, обтерлась белым банным полотенцем и надела футболку, что на пару сантиметров не доставала до ее колен, открывая вид на бледные покрытые шрамами ноги. С волос холодными каплями стекала вода, впитываясь в ткань, а часть утопала в коврике. — Я все. Андрей Сергеевич обернулся и скептически осмотрел ее с ног до головы, задержав свое внимание на нижней части, а потом кивнул, открывая дверь. Холодный воздух, что после ванной казался ледяным, обдал ее и Арина поежилась. Вновь стало холодно и ее кожа начала покрываться мурашками, а зубы стучать, будто она только что побывала на улице, а не в душной комнате, лежа в горячей ванной. Паркет под ногами был таким же холодным, а после нее еще и влажным. На полу, если приглядеться, можно было увидеть ее отпечатки влажных босых ног, которые следовали до двери в спальню. — Проходи, постель я тебе приготовил. — Я у вас буду ночевать? — Нет, ну если ты хочешь, можешь вернуться домой. Нет, она не хотела, но и спать в чужом доме тоже не хотелось. Видимо, разум вновь вернулся к ней и теперь решил напомнить о себе. — А вы… Где будете спать вы? — присаживаясь на край постели, она обернулась на все так же стоящего в дверях мужчину и спросила. — Хм… Ну если хочешь, я могу лечь и с тобой, — на губах появилась усмешка, от которой Арине стало не по себе. — Успокойся, я найду себе место, а ты ложись. Завтра поговорим. Он ушел, плотно закрыв за собой дверь, но Арина долго не решалась лечь, смотря то на подушку, то на закрывшуюся дверь. «Нет, он не сделает мне ничего. Я вообще должна быть ему благодарна, если бы не он, не известно что со мной было бы сейчас», — успокаивала себя таким образом девушка. И она легла, с головой забравшись под одеяло. Вот только уснуть никак не могла. Все ворочалась, думала, вспоминала пережитый день, и жалость к себе вновь просыпалась в ее душе, а слезы появлялись на глазах. Только она упрямо их смаргивала, говоря себе, что должна быть сильной. Должна, но не может… Уснула девушка только под утро, когда мозг совсем устал и она, уткнувшись лицом в подушку, задремала, вдыхая знакомый запах одеколона, что впитался в черную наволочку подушки.