Краш

О любви столько написано и сказано, что добавить нечего. Чонгуку его чувства уже поперёк горла давят, подташнивают и теперь совсем не нравятся. Ему скоро девятнадцать, и его душит по Хосоку сильно так: до синяков и спёртого дыхания. Грудную клетку скребёт, раздирает на части, и это стало больше походить на тотальную одержимость, чем на что-то более приближённое к слову любовь. По крайней мере, это совсем не то, что Чонгук чувствовал изначально. Раньше его чувства были бесформенными, нежными и светлыми. А сейчас они стали чем-то более основательным, не поддающимся никакому объяснению. Теперь это болезненное нечто. Чонгуку противно от самого себя, потому что так не должно быть. И что с этим делать, он не знает. Тэхён говорит просто признаться Хосоку, а там будь что будет; Чимин советует отвлечься на какое-нибудь новое хобби; Намджун просто смотрит внимательно, будто всё понимает, но ничего не комментирует. Чонгук чувствует облегчение от того, что Намджун не вмешивается, не слишком уж у них братские отношения для подобных любовных откровений. Чонгуку восемнадцать, и он впервые задумывается о том, что Хосок на самом деле жестокий. Нет, не потому, что поцеловал и убежал сразу, а потому, что уже неделя прошла, а Хосок избегает Чонгука всеми возможными способами: наедине не остаётся, танцы не практикует, в гости не заходит, на звонки отвечает размыто и через раз, смс присылает без многочисленных смайликов, как бывало обычно. Чонгук злится, он в ярости, его это бесит безумно, но и страшно одновременно. Потому что, кажется, будто Хосок совсем уйти из жизни Чонгука пытается, медленно так и практически незаметно. Чонгук с неподдельным страхом думает о том, что однажды просто не сможет найти Хосока. Нигде. Абонент будет вне зоны доступа, никто не будет знать, где он, квартира будет сдаваться новым жильцам, а танцевальная студия передастся кому-то другому. От таких мыслей холодный рвотный ком подступает к горлу, и руки начинают подрагивать. Чонгук сидит на мягкой траве и пьёт противное алкогольное пойло прямо из горлышка. Губы потрескались от холодного ветра, каждый глоток обжигает горло. Этот жар по всем внутренностям распространяется, и на несколько секунд становится легче дышать. Сегодня вечером на квартире как всегда собралась компания друзей брата, каждый месяц — как по расписанию. Чонгуку уже в силу возраста можно там бывать, но сегодня что-то совсем не хочется. Юнги, как всегда, будет зачитывать свои безысходные тексты, Хосок — битбоксить, Намджун даст послушать свой только что написанный новый бит. Потом каждый расскажет по набору пошлых взрослых шуток, поболтает о девчонках, которых им удалось затащить в отель на этой неделе, напьются в хлам, накурятся какой-то травы и вырубятся около трёх ночи. Проверенная годами стандартная схема. Уже ничего интересного. Чонгук искренне не понимает, почему когда-то его так тянуло в эту странную компанию. Наверное, это всё юношеское любопытство. Вместо этого, Чонгук сидит на берегу реки Хан и почти допивает своё пойло — то ли виски, то ли джин. Большая часть этикетки отсутствует, поэтому прочитать теперь не представляется возможным. Но идти домой всё равно надо, пока его не арестовали за распитие спиртных напитком в общественных местах. Чонгук уже достаточно пьян, но это не мешает ему безопасно дойти до дома. На наручных часах 04:01, и эти цифры Чонгук ненавидит в особенности — слишком уж многое они решают в его жизни. Небо заливается предрассветной горячкой фиолетовых градиентов и находится так низко сейчас, что ему кажется, будто он может дотронуться до него рукой. Чонгук бы с удовольствием потянул краешек неба и обрушил его на себя, чтобы совсем исчезнуть, но это невозможно, потому что у него, блять, огромные планы на будущее, идеальная внешность и тело, девчонки-прилипалы и всё ещё внутривенно Чон Хосок, по дозе каждый день. Иногда по несколько доз с перерывами в несколько часов. Чонгук захлёбывается, боится ломки, но уже не может остановиться. Если перестанет его любить — он сам исчезнет… Чонгук попадает ключом в замочную скважину почти сразу и мгновенно трезвеет, потому что прямо по коридору сквозь открытую дверь видно расположившегося на подоконнике в кухне Хосока. Он медленно докуривает мятную сигарету, смотрит на фиолетовое небо через грязное стекло, рядом переполненная пепельница, и всё это напоминает одно сплошное дежавю с перерывом в три года. Чонгук пробирается сквозь противную дымку, закрывает за собой дверь, когда попадает в пространство кухни, и открывает холодильник в надежде отыскать глоток холодной воды, потому что жжение в горле непонятное появляется, и хочется выблевать что-то очень драгоценное, то, что где-то прямо в самом сердце находится. — Наконец-то ты вернулся. Я волновался, — спокойно говорит Хосок, не отрывая взгляда от грязного окна. Чонгуку хочется захерачить бутылку с водой прямо старшему в голову, потому что так не переживают за человека. Переживают, это когда звонят и интересуются где; это когда не избегают двадцать четыре на семь и не треплют Чимина по розовым волосам. У Чонгука сейчас глобальные внутренние перемены происходят, а ему даже не с кем поделиться, у него сейчас крах всей жизни прямо на глазах происходит, у него бабочки давно замертво пали, оставляя лишь пепел, у него пиздец полный, а за него так, блять, сильно волнуются, что даже в его сторону не смотрят. Впервые в жизни хочется сорваться и прокричаться, впервые хочется заплакать. Ещё и это грёбанное дежавю. Всё так циклично, будто Чонгук возвращается в прошлое снова и снова. Только, в отличие от фильмов, в таком вот прошлом ничего изменить уже нельзя. Чонгук сжимает бутылку с водой в руке, откидывает её куда-то в сторону, идёт прямиком к Хосоку, забирает сигарету, делает глубокую затяжку и выдыхает облако мятного дыма прямо в приоткрытый от удивления рот старшего. Наконец-то тот удосужился удостоить его взглядом. — Хён, научи меня заниматься сексом, — у Чонгука ни капли стеснения, у него внутри больше ничего нет. Его самого уже мало осталось и надолго не хватит. Он смотрит с вызовом, внимательно, в упор. Отчаянная смелость переполняет изнутри. Странные порывы не остановить, а время не повернуть вспять. Последняя капля переполнила чашу чонгукового порога терпимости, чувства выливаются через край и, наверное, это прямой путь в никуда. Он это знает, но всё равно каждой клеточкой своего сознания стремится к Хосоку. Чимину же Хосок предлагал переспать, почему тогда Чонгук не может? Ему уже терять нечего: у него ни гордости не осталось, ни совести. Уже наплевать на всё, уже хочется так сильно, что он с ума сходит. И, несмотря на это, он всё же трусит, уже в следующую минуту жалеет, что предложил, потому что бабочки из пепла заново возрождаются, ведь Хосок так внимательно смотрит и не отказывается. В глазах Хосока на секунду задерживается удивление, но оно быстро сменяется чем-то тёмным и непонятным Чонгуку. Старший медленно и почти невесомо проводит по его руке, переплетает пальцы и без лишних разговоров ведёт в комнату. Какое-то странное чувство поднимается из глубины, подсознание бьёт тревогу и говорит, что Чонгук об этом пожалеет, но сейчас ему сейчас всё равно. Он просто отпустит себя на одну ночь. Они молча пробираются через полуживые пьяные тела, которые пробудут в отключке ещё несколько часов. Хосок заводит Чонгука в его же комнату, закрывает дверь на защёлку, и они оказываются в тёмном зашторенном помещении, где не видно ничего, кроме силуэтов. У Чонгука нервы на пределе и руки трясутся. Даже в темноте он чувствует на себе пронзительный, прожигающий огромную дыру в груди, взгляд старшего. Чонгук в замешательстве, потому что Хосок ничего не предпринимает, а просто смотрит. От этого неловко, страшно и ещё горячо становится очень. Минута растягивается в вечность, и Чонгуку нужно срочно что-то предпринять, потому что он начинает сходить с ума: он медленно расстёгивает пуговицы на своей клетчатой рубашке одну за другой. В горле пересохло, потому что Хосок всё ещё внимательно смотрит. Рубашка летит на пол, обнажая подтянутое тело с красивым прессом, и Чонгук боится, что такое Хосоку не понравится, однако уже в следующую секунду оказывается вмятым в мягкую постель. Старший смотрит сверху вниз, нежно проводит рукой по щеке Чонгука и прижимается губами к его губам. Чонгук пробует Хосока медленно, они не спешат углублять поцелуй. Хосок целует невесомо щёки, лоб, веки, снова губы. Он очерчивает руками чонгуков пресс и углубляет поцелуй, напирая языком и настойчиво изучая всё внутри. У Чонгука ожоги после каждого прикосновения остаются. Он прижимает Хосока ближе к себе, не позволяя отстраниться от своих губ. Хосок посасывает язык Чонгука, немного оттягивает его волосы назад, и младший сдавленно мычит. Всё пространство сужается до точки в центре Хосока. Весь мир сейчас сосредоточен только в нём. Они будто в каком-то изолированном от общества и целого мира вакууме. Хосок мокро выцеловывает шею, спускается к ключицам, оставляет первый засос, проходится языком вдоль рёбер, обводит языком каждый кубик пресса и чувствует, как мышцы сокращаются и подрагивают под его напором. Чонгук плывёт — и плывёт прямо в пропасть, но это не новость. Он может только отдаваться ощущениям: тому, как влажный язык скользит по его телу, как хосоковы волосы щекочут кожу, как тонкие длинные пальцы сдавливают её до синяков. Это всё, что сейчас существует для него и автоматически возводится в религию. Он только расстраивается, когда эти нежные ласки вдруг прекращаются. Хосок поднимается к его лицу, смотрит долго и совершенно не читаемо. Чонгуку лишь на секунду кажется, что в этих глазах таится какой-то страх и отчаяние, но и они быстро пропадают, потому что взгляд Хосока уже застелила пелена возбуждения. — Я буду сверху, — хрипит он, поднося руку младшего к своим губам и нежно целуя, как в тот раз на кухне. У Чонгука возрождается то самое светлое, что давно исчезло от безответности. Старые чувства, будто с двойной силой, разрывают на части изнутри. Второго такого краха Чонгук просто не вынесет. Младшему всё равно: сверху или снизу. Ему с Хосоком хоть бы как-то, хоть бы немного, без претензий на будущее, без развития во времени. Именно поэтому он обхватывает талию Хосока ногами по бокам, закрепляя на пояснице, и придвигается ближе, притягивая к себе для ещё одного умопомрачительного поцелуя. Всё опять размывается перед глазами, превращаясь в сплошное яркое пятно, потому что Хосок трётся своим возбуждением о возбуждение Чонгука и покрывает поцелуями-ожогами всё тело. Младший уже не помнит, как они оба оказываются полностью без одежды, как Хосок целует фаланги его пальцев, как разводит его ноги, дотрагиваясь до горячей плоти. Он помнит только то, как прекрасно выглядит Хосок в тусклом свете прорывающегося через плотно зашторенное окно рассвета. Его длинные конечности, растрёпанные волосы, влажные губы, худощавое смуглое тело, блестящие глаза — всё это Чонгук выжигает на сетчатке и больше не прикрывает глаза ни на секунду. Хосок своими божественными пальцами к губам Чонгука прикасается, а тот послушно их облизывает, обводит языком и пропускает почти до глотки. После тонкая ниточка слюны тянется от раскрасневшихся губ к пальцам, и через мгновение эти самые пальцы один за другим оказываются в Чонгуке. У него внутри целая буря из боли, что узлами затягивается только от мысли, что это с ним делает Хосок. Только от этого хочется кончить. Чонгук руками сдавливает предплечья старшего и закусывает губу, потому что за стеной ведь спят все, и кричать нельзя. Он смотрит внимательно и ловит себя на мысли, что самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни — это Хосок между его разведённых ног, который целует его щиколотку и растягивает тремя пальцами. Не сдерживаясь, стон срывается с его губ, но Хосок тут же сцеловывает его. Чонгук не знает, почему ему так приятно целоваться с открытыми глазами. Наверное, потому что он может видеть, как дрожат ресницы Хосока. Или потому что может наблюдать, как при поцелуе вокруг весь мир окрашивается в ядовито-розовый. Чонгук чувствует, как плоть Хосока толкается в него, и невольно сжимается, но старший ещё раз целует, обволакивает теплом, расслабляет и входит до конца. Чонгук дрожит и сильно кусает Хосока в плечо. — Шшш, потерпи немного, боль скоро пройдёт, — старший такой добрый: гладит по мокрым спутавшимся волосам, целует в уголок губ, словно убаюкивая. А Чонгук знает, что не пройдёт. Потому что физическая боль ничто по сравнению с душевной. Внешние раны затянутся, внутренние — загниют. Он прижимается к Хосоку всем телом, будто к солнцу. Обжигает себя, сгорает в пепел, но всё равно тянется за очередным поцелуем. Хосок начинает медленно двигаться. Внутри всё горит и немеет. Больно. Чонгук старается сосредоточиться больше на приятных ощущениях. Он закрывает глаза и видит, как Хосок приобнимает его за плечо, когда они делают первую и единственную общую фотографию, как кормит его шоколадом у себя дома, как берёт второй джойстик и играет с ним в приставку, как практикует танцы поздно ночью. Его хён такой прекрасный и такой не его. Толчки становятся резче и уже по-настоящему приятными, Чонгук теряется в ощущениях. Он кусает своё запястье, чтобы не издавать звуков, но получается плохо. Они оба мокрые и уже на пределе. Кровать провисает и может сломаться в любой момент. Хосок рычит Чонгуку прямо в ухо, зубами оттягивает серёжку, покусанное запястье убирает и целует в губы страстно, выбивая весь оставшийся воздух. Он резко переворачивает Чонгука на себя и тот оказывается сверху. Младший двигается рвано, уже почти комфортно. Хосок руками его поясницу сжимает, проникая ещё глубже. Чонгук эти ощущения на всю жизнь запомнит, впитает в себя. Он просто никому больше себя так отдать не сможет. Даже пытаться не будет. Ещё несколько рваных толчков, и внутри распадается всё на части, под веками разноцветные параллельные линии-молнии, на кончиках пальцев лёгкое покалывание, мышцы приятно сводит, внутри разливается долгожданное тепло. Сознание покидает на несколько секунд. Первый в жизни Чонгука оргазм подкрепляется томным и безумно нежным поцелуем старшего. Их губы мгновенно находят друг друга, скрепляя и продлевая приятные ощущения. Хосок не выходит из него ещё несколько минут, пока они лежат и пытаются привести своё дыхание в норму. Потолок перед глазами всё ещё плывёт, Чонгуку хочется улыбаться и он не сдерживает себя. Состояние эйфории настигает неожиданно и так приятно тянет во всём теле. — Хён, — начинает Чонгук, но прерывается на полуслове, потому что страшно становится немного. — Ммм? — сквозь сон произносит старший, перебирая его мокрые волосы. Солнце уже давно пробивается сквозь шторы. Наверное, сейчас около семи. — Я люблю тебя, — сказать это оказалось гораздо трудней, чем он предполагал. Но после признания наконец-то настигает такое облегчение, что хочется безудержно смеяться. Чонгук сейчас открытый перед Хосоком полностью и очень уязвимый. Он к этому так долго шёл, устал безумно, выдохся, но всё-таки смог сказать эти важные, необходимые слова. Но ответ приходит только долгое молчание и замершие пальцы, внезапно переставшие перебирать волосы. Время застывает, солнечные лучи перестают беспокоить окно, шум в ушах тревожно беспокоит. Чонгук понимает всё без слов и, собственно, изначально ни на что не рассчитывал, но такая противная надежда всё же горела. Теперь не горит. Теперь уже ничего не загорится. Внутри что-то обрывается, падает; второй апокалипсис накрывает мгновенно, забирая в забытье под названием «сон». Точнее подобие кошмара. Меньше всего Чонгук хотел бы сейчас заснуть, но веки сами закрываются, утаскивая в новый неизведанный мир. В этом мире Чонгука на кусочки разрывает чёрная стая волков. А он наблюдает за этим, словно издалека, видя свои обглоданные кости, мясо, разорванное нутро. Только сердца рядом нет. Потому что оно уже давно у другого человека, которому оно совсем не нужно… Чонгук просыпается, когда Намджун сильно трясёт его за плечо. — Перестань кричать! — громко орёт обеспокоенный Намджун. — Что-то плохое приснилось? — он дотрагивается рукой ко лбу брата, и его глаза расширяются. — У тебя жар! Лежи, я принесу лекарства. Дверь в комнату захлопывается, оставляя Чонгука в черноте пропасти одного. Хосока рядом нет, успел уйти незамеченным, даже не удивительно; бёдра болят, все поцелуи на теле горят огнём, в горле пересохло. Внутри ничего не осталось. Чонгук ненавидит себя, ненавидит эту мерзкую любовь, ненавидит этот несправедливый мир, но всё ещё безумно любит Хосока и, как бы это парадоксально не звучало, готов оправдывать все его ужасные поступки. Именно поэтому Чонгук ненавидит себя каждой клеточкой своего организма. Его разрывает изнутри, всё теряет значение, мир становится чёрно-белым, и Чонгуку впервые в жизни не хочется вставать с постели. Об этом уже столько написано и столько сказано, что добавить просто нечего. Чонгуку его чувства уже поперёк горла давят, подташнивают и теперь совсем не нравятся…