Далекая земля обетованная

      — Как у тебя это получается?       — Что именно?       Норн растерянно обернулся. Ким смотрел на него задумчиво, с долей любопытства.       — Замки. Почему они слушаются тебя, стоит лишь приложить ладонь? На меня они так не реагируют, я пробовал. А у тебя получилось открыть двери и в поезде, и здесь. И катер тебя слушается. В чем секрет?       Норн пожал плечами.       — Никаких секретов. Каждого прибывшего вносят в базу данных, дающую свободу передвижения по всему городу. Тебя не внесли, потому что по прохождению защитного барьера ты еще спал в боксе. Если хочешь, я попрошу, чтобы процедуру провели повторно, добавили в доступ и тебя тоже. Но я подумал, раз мы вдвоем везде ходим…       Норн растерянно умолк. Ким опустил взгляд себе под ноги. Несколько секунд он о чем-то размышлял — Норн видел, как вздрагивают длинные черные ресницы, верный признак того, что Ким задумчиво щурится, как и всегда, когда решает какую-то головоломку. Затем друг поднял голову, внимательно всмотрелся в шпиль с крылатым навершением — он высился откуда-то из-за черты города и невольно притягивал взгляд, окинул взглядом светлые дома, зачем-то посмотрел вверх, на небо. Глубоко вдохнул здешний чистый воздух и улыбнулся каким-то своим мыслям.       — Не заморачивайся, — наконец, сказал он, опустив голову и взглянув на Третьего. — Ты прав, мы ведь и вправду везде вдвоем бываем. А в гостинице замки самые обычные, механические. Так что я нигде не застряну, случись что. Давай лучше осмотримся.       Норн кивнул и осторожно коснулся двери, перед которой и случилась заминка. Она открылась с тихим шорохом, без малейшего скрипа и усилия. Словно вела в самый обычный жилой дом где-нибудь в Содружестве, а не в заброшенное здание на покинутой всеми планете в неизвестном уголке галактики.        Внутри было прохладно и чуть сумрачно. Пахло так, как пахнет где-нибудь в учебном заведении, или на работе. Пусть не заброшенным помещением, но и не домашним. Что-то временное, откуда по вечерам уходят домой. Ким остановился и, первым делом, бросил быстрый взгляд на потолок. Этот жест был у него машинальным, отработанным годами. Слишком часто приходилось считать головой дверные косяки и низко висящие светильники при своем почти двухметровом росте. Здешние потолки вместили бы двоих таких, как Ким, и Второй успокоился, опустил глаза и осмотрелся уже обстоятельнее.       Прихожая, в которую они с Норном попали, была совсем небольшой. Буквально клочок пространства лишь для того, чтобы снять обувь, верхнюю одежду, либо поставить на специальную подставку зонт или сумку. Ким бросил оценивающий взгляд на свои ботинки. Снять? Помещение хоть и нежилое, но некрасиво как-то обутым в чужой дом, пускай и заброшенный. С другой стороны, на улице абсолютно чисто и разуваться перед тем, как войти, по сути, в музей?.. Его сомнения разрешил Норн. Третий достал из сумки какие-то прозрачные шлепанцы, без колебаний сбросил свои легкие туфли и переобулся. Второй комплект таких же шлепанец он протянул Киму.       — Выдали вместе с ключами от номера, — ответил он на вопросительный взгляд друга. — Специально для таких вот экскурсий.       Ким мысленно выдохнул. Хорошо, что не поторопился пройти обутым. Он быстро заменил шлепанцами тяжелые пыльные ботинки и почувствовал себя на удивление комфортно. Временная обувь пришлась ему точно по размеру, а материал, из которого она была сделана, хоть и напоминал резину, был очень легким, дышащим. Норн уже нетерпеливо переминался у арочной двери, ведущей коридор с жилыми помещениями. Как только Ким переобулся и отставил уличную обувь, Третий отодвинул занавеску из крупных цветных камней и первым шагнул внутрь.       Первой в списке здешних комнат была гостиная. Или библиотека. Здесь, в отличие от прихожей, было невероятно светло. Два высоких полукруглых окна пропускали столько солнечных лучей, что в них можно было купаться, как в море. Комната была довольно большой, но при этом не слишком заставленной. У дальней стены хозяева дома расположили приземистый мягкий диван и два глубоких кресла ему в тон. Позади одного из кресел высился торшер, позади дивана, на стене — два причудливых бра. Между диваном и креслами стоял низенький овальный столик из дерева, на нем — две ажурные вазы. Одна из них была для цветов, другая, широкая и низкая, по всей видимости, для фруктов или сладостей. Мебель стояла кучно, так, что сидящие на диване и в креслах люди могли бы с удовольствием беседовать или читать вместе. Или пить кофе, удобно подхватывая из широкой вазы лакомства.       Ким, осторожно ступая, обошел кресла, украдкой тронул край абажура торшера, коснулся темно-синей обивки дивана. Велюр или что-то, похожее на него. По синему фону шел ненавязчивый узор в виде ромбов и ломаных линий. Его невозможно было разглядеть просто так, он проявлялся лишь когда на обивку падал свет. Такой же узор, только серебристый, вился по светлой краске (краске ли?), покрывающей стены, и благодаря этому их белизна не давила на глаза, а напротив, расслабляла и успокаивала.       Вдоль стен шли книжные шкафы из того же темного дерева, что и столик. Они до сих пор были полны книг. Между шкафами стояли несколько больших напольных ваз, в которых когда-то что-то росло. Пространство перед окнами не было занято ничем, лишь на полу, в лучах света, лежал большой круглый ковер. Ким с первого взгляда понял, что он ручной работы. Красные, бордовые, черные линии, зигзаги и круги складывались в незнакомый, притягивающий взгляд узор. Похожий коврик лежал у кровати в их гостинице, разве что там он был гораздо меньших размеров. От ковра буквально веяло чем-то первобытным, почти языческим, и в подчеркнуто цивилизованной, интеллигентной обстановке гостиной он смотрелся если не инородно, то по крайней мере странно. Впрочем, как и штора из разноцветных бусин на двери. Ким сказал об этом Норну, который, как только они вошли, замер у книжных шкафов.       — Ничего удивительного, — отозвался Норн, с трудом оторвавшись от разглядывания потрепанных корешков. — Здешний народ долгое время тесно взаимодействовал с совершенно отличной от них культурой. Наверное, переняли что-то для себя. Ну или это подарок. Ты ведь видел, в гостинице точно такие вещи есть? А она целиком построена именно по культуре второго народа. Собственно, проводники из поезда — это и есть его оставшиеся представители. Они здесь живут, они ухаживают за планетой. Они же и гостиницу построили.       Ким присел перед ковром на корточки, провел кончиками пальцев по длинному ворсу. Он проседал под пальцами, как шелковый. И, удивительно, на нем не было никакой пыли.       — В гостинице такой же, но из гораздо более грубого материала. Там, скорее, циновку напоминает. Да и штора из дерева, а не из самоцветов.       Норн почему-то смутился.       — Ну… видимо, коренные жители планеты слишком привыкли к роскоши. Вспомни стаканы в поезде. С точки зрения современных жителей Содружества это странно, конечно. Представители второго народа все-таки попроще будут…       Третий неловко кашлянул, словно Ким уличил в сибаритстве лично его. Впрочем, Ким так увлекся изучением ковра, что, похоже, ничего не заметил. Он нашел на полу маленькую игрушку, отдаленно напоминавшую земной кубик Рубика, осторожно, словно она была из хрусталя, положил себе на ладонь и поднес к глазам.       — Головоломка… Похоже, здесь была игровая зона для детей. Пока взрослые читали или беседовали, дети возились на ковре и были полностью под присмотром. Удобно. Интересно, как она собирается?       Норн обогнул ковер, приблизился и тоже склонился над игрушкой. Несколько секунд оценивающе разглядывал ее, а потом аккуратно взял своими тонкими пальцами и, склонив голову к плечу, быстро-быстро защелкал разноцветными камушками, передвигая их так, чтобы они встали на каждую из граней одинаковым цветом. Отличие этой игрушки от кубика Рубика было в том, что камни передвигались не только по граням, но еще и в глубину, и по диагонали. Спустя три-четыре минуты Норн протянул ошарашенному Киму полностью собранную головоломку, где каждая грань переливалась прозрачными цветными кристаллами, каждая – своего цвета. Третьего от души развеселило изумление на лице друга.       — У меня в детстве была очень похожая, — улыбаясь, пояснил Норн. — Там алгоритм сборки одинаковый, раз поймешь, и потом будешь собирать за пару минут. Я же говорил, эта планета мне… всем фиксианцам известна. И в некотором роде не чужая. Просто пока я не могу раскрыть тебе ее координаты, но потом — обязательно.       В голосе Норна прорезались виноватые нотки. Видимо, его немало тяготило, что он скрывает от друга их местоположение. Ким тоже улыбнулся и согласно кивнул, взял собранную игрушку и положил ее на то же место, откуда взял.       — Я хочу пройтись по всему дому. Ты со мной?       — Я догоню чуть попозже. Очень заинтересовали книги, хочу попробовать разобрать пару названий.       — Как скажешь.       Оставив Норна топтаться у книжных полок, Ким вышел в коридор. Долго раздумывал, куда направиться и, так и не выбрав, принялся осматривать все комнаты подряд.       Количество их впечатляло. Не то в доме жила очень многочисленная семья, не то здесь в принципе ценили простор и личное пространство. Второму, выросшему в тесных бараках колонистов и в строгих казармах Академии такое раздолье казалось удивительным, в чем-то даже неуютным. Чего стоила одна громадная ванная комната, где вместо привычной душевой или ванны он нашел небольшой каменный бассейн, в котором до сих пор плескалась вода. Теплая! Пахнущая благовониями и травами! Ким про себя тут же окрестил это место купальней и поспешил вернуться обратно в коридор. Почему-то при виде этого бассейна ему стало дурно. Слишком диким было это всё. Ким был слабеньким эмпатом, часто путался, пытаясь разобраться в мотивации тех или иных существ, но сканировать пространство у него получалось. Пожалуй, лучше, чем все остальное в эмпатии. И он абсолютно точно был уверен: здесь не живут уже очень давно. Столетия, быть может, тысячелетия. Но сантехника исправно наполняет, чистит и подогревает воду в бассейне, книги до сих пор не рассыпались в пыль, хотя стоят на воздухе, а не законсервированы в песках, игрушки так и остались ждать своих хозяев… Даже пыли особой нигде нет, разве что самый минимум, как и в любом жилом доме, где не каждый день убираются. Дикость. Действующая чистенькая гробница с вентиляцией и подогревом. Пожалуй, гораздо уютнее он чувствовал бы себя в развалинах, где хотя бы ясно видно, что мертвое, а что — нет.       Удовольствия экскурсия уже не доставляла, но развернуться и уйти не позволила гордость. Всего одна комната ведь осталась. Ким глубоко вдохнул и осторожно повернул прозрачную ручку в виде какой-то ветви. Что-то будет здесь, в самом отдаленном уголке дома? Ему уже встретилось все, что только можно было, вплоть до домашнего планетария, и очередная дверь если не пугала, то настораживала точно.       Оказалась — просто спальня. Очевидно, супружеская, потому что кровать, в отличие от остальных комнат, была большой, двуспальной. Все то же полукруглое окно, много света, как и везде. Холодные бело-голубые тона, минимум мебели, над изголовьем кровати — большая картина с изображением моря. На прикроватной тумбочке лежало странное устройство, напоминающее коммуникаторы Флота. Ким осторожно прикоснулся к нему кончиками пальцев и, внезапно, оно ожило, засветилось и раскрыло над собой веером голограмму. Ким от неожиданности напрягся, но быстро успокоился, увидев, что это всего лишь зафиксированное изображение. Трехмерное фото. Он с любопытством склонился к голограмме. Молодая женщина в закрытом сером платье, а вместе с ней — девочка лет десяти, стоят, обнявшись. Портретное сходство не оставляло сомнений в том, что это мать и дочь. У обеих были светлые, в серебро, волосы, красивые правильные черты лица… и совершенно по-фиксиански огромные глаза. У матери — голубые, у дочери — фиолетовые. В точности такого же оттенка, что и у Норна, что и у большинства его соотечественников. Если бы Ким видел лишь их лица, худые и большеглазые, он бы с уверенностью определил их к фиксианцам. Но в том-то и дело, что мать и дочь были обычными людьми, с двумя руками, двумя ногами и в целом совсем не такие тонкокостные, как фиксианцы. Да, худенькие и стройные, но вовсе не гипертрофированно-хрустальные, как шутили порой про соотечественников Норна.       «Считай, что у меня здесь связи.»       «Я же говорил, эта планета мне… всем фиксианцам известна. И в некотором роде не чужая.»       Киму поплохело. Догадка, бившаяся в мозгу уже какое-то время, медленно перерастала в уверенность. В памяти всплыл давешний сон и стало по-настоящему страшно. Что Норн наделал, куда он его притащил? Он же заразен. Инфицирован непонятной дрянью, от которой не нашли лекарства даже на продвинутом Фиксе. Знакомая планета, значит. Не чужая. Вот и ответ, откуда эта уверенность, что он топчет и пачкает здесь все одними лишь своими прикосновениями. Бежать, срочно. Как можно быстрее и как можно дальше от этого места и его обитателей. Даже от Норна. Особенно от Норна.       Спотыкаясь, с трудом преодолевая наползающий на глаза туман, Ким развернулся к двери и вслепую нашарил ручку. Словно из-под глубокого гипноза в памяти всплывали моменты, которых он по всей логике вещей не должен был помнить и даже видеть. Он и не видел. Видело то, что поселилось у него внутри, и теперь эта память медленно, но уверенно сливалась с его собственной…       — Что с ним?       Смуглое женское лицо склоняется над ним. Знакомое лицо, он отлично знает его обладательницу, никогда не забывал ее и все эти годы очень хотел увидеться вновь. Позади женщины Норн нервно кусает губы, с болью глядя на бессознательного друга.       — Что-то присосалось к его нервной системе. Что-то, отличное от нашего… мира. Иной материальной плотности. Мы не можем это достать, не можем уничтожить. Оно выпивает его жизненную силу, причем, ударными темпами.       — Уверен?       — Абсолютно. Наши целители умеют видеть подобные вещи. Впрочем, это видно и без приборов, Ким слабеет с каждым днем. Через связь я ощущаю его как смертельно больного, и чем дальше, тем…       — Я поняла тебя, не продолжай. В Летописи есть записи о подобных существах и последствия, думаю, вы помните не хуже нашего. Хочешь попробовать выжечь паразита, разбудив его баланские корни?       — Если это возможно.       — Попытаться можно. У него большие запасы прочности и сил. Связь же твою сумел пережечь в свое время. Но паразит может взбунтоваться или захочет жрать раньше времени, и если ты будешь в этот момент рядом…        — Я его не оставлю!       — Ким! Ким!!       Кто-то схватил его за плечи и встряхнул так, что голова мотнулась, описав круг в триста шестьдесят градусов.       — Что с тобой? Плохо? Да говори уже!       Каким-то краем сознания Ким ухватил клочок яркого голубого неба над головой. Он не помнил, как и когда вышел на улицу. Лицо Норна плавало в тумане, то проступая из него, то вновь ныряя в мутную белесую дымку.       — Вс… вс… порядке…       Ким поднял тяжелую, словно налитую водой руку, мимоходом отметив, что она испускает отчетливое зеленоватое свечение, видимое даже при дневном свете. Он уронил руку на плечо Норна и, скорее почувствовал по колебаниям воздуха, чем услышал, как тот придушенно охнул…       ...Неторопливое течение бытия — единственное, что имеет значение. Ни жизнь, ни смерть, ни пропитание, ни размножение, ничто из этого не важно в масштабах вечности, неспешно перетекающий из своего начала в конец по бесконечному, никогда не замирающему кругу. Существа с теплой кровью создают слишком много шума и суеты, загрязняют своим бессмысленным мельтешением извечные воды спокойствия. На их тепло стекаются те, кто этим теплом питается, и они не любят подобное соседство, всегда уходят на глубину, чтобы переждать, пока зеркало вод вновь не станет первозданно гладким и спокойным…       Словно со стороны, Ким увидел собственное, искаженное напряжением лицо. Бледное, нечеткое из-за толщи воды, сквозь которую виднеется. Сжав в руке нож, он бросается на эту самую воду, словно на врага…*       …Теплокровный слишком суетлив, почти горит. Зачем? Это ведь так неприятно. Неправильно. Движимые желанием успокоить и восстановить равновесие бытия, они поглощают его жар, делятся своим спокойствием, неторопливостью, прохладой… Теперь он вольется в их спокойный, единственно правильный мир. Второй теплокровный тоже горит, его тоже нужно успокоить…       Удар по затылку оказался такой силы, что абсолютно каждая клетка головы взорвалась адской болью. Его схватили за шиворот, оттащили, отшвырнули. Второй удар пришелся в челюсть, мигом наполнив рот кровью. Третий, самый сокрушительный — в солнечное сплетение. Ким рухнул в пыль, как подкошенный, сквозь болевую муть попытался разглядеть, кто на него напал. Два здоровенных, смуглых почти до черноты парня встали плечом к плечу, загораживая от него… кого? Сплюнув на землю сгусток крови, Ким приподнялся на локте, пытаясь понять, что произошло. В груди странно тянуло, и дело было не только в ударе, судя по ощущению, отбившем ему половину внутренностей. Что он натворил?       — Ему нужно в больницу. Звоните Архи, пусть готовит палату.       — Не нужно. Я в порядке.       И Ким понял, кого именно загораживали от него незнакомцы.       Норн полулежал, скорчившись, на руках у третьего защитника. Фиксианец был белым почти до прозрачности. Выцветшие, как засушенный лепесток глаза, побелевшая кожа, трясущиеся руки, которыми он прижимал к носу платок, тщетно пытаясь остановить кровотечение. Алые потеки, размазанные по бледному лицу выглядели первобытно жутко, но еще страшнее была почти угасшая нить связи, которую Ким уже привык ощущать как часть себя. Прежде янтарное теплое свечение, окутывающее Норна с ног до головы практически угасло и лишь изредка пыталось искрить, как закоротивший провод.       Норн увидел, что Ким смотрит на него и попытался встать. Парень, поддерживающий его, подставил плечо, Норн вынужденно уцепился за него, и у Кима внутри все резануло болью при виде этой картины. Он снова все поломал. Клялся, что после Медузы никто и ничто никогда не посмеет обидеть Норна, божился, что он всегда сможет рассчитывать на его, Кима, плечо. Это было то единственное, ничтожно малое, что он мог сделать в искупление за жуткие, постыдные четыре года, когда находился на расстоянии вытянутой руки и не подумал, не догадался, не пришел на помощь…       И вот итог. Кровавые разводы на бледной коже и чужое плечо вместо его, обещанного.       — Ким…       — Не подходи!       Преодолевая боль в подреберье и отплевываясь от крови, Ким кое-как поднялся, бросил короткий взгляд на защитников Норна и убедился, что на их лицах нет ни ненависти, ни отвращения. От этого ему стало еще хуже. Ничтожное, ни на что не способное насекомое, которое, попробуй оно дернуться, раздавят лишь потому, что оно разносит заразу, угрожающую нормальным людям. Не достойное жизни просто по факту. Вот что он такое.       «Лучше бы я вообще никогда не рождался.»       — Не подходи, — повторил он Норну, наблюдавшему за ним с тревогой в выцветших глазах. — Больше. Никогда.       «Для твоего же блага.»       Он развернулся и поковылял прочь, с каждым шагом чувствуя, как боль в теле отступает, вытесненная адреналином, а в сердце напротив — ширится и захватывает все его существо. Ноги несли его все быстрее и быстрее и, в конце концов, Ким перешел на бег, отчаянный, на грани собственных возможностей. Лишь бы оставить все, что натворил, позади. Норн что-то кричал вслед, но он не желал ничего слышать.       Он знает, как со всем этим покончить. Раз и навсегда.       И никто не сможет ему помешать.