Маска монстра среди масок людей

      Pov Вария         Дни — если это вообще можно было называть днями — сливались воедино. Просто время, текущее независимо от её желаний: однообразное, вязкое, бессмысленное, наполненное пустотой и болью. Она приходила регулярно, через равные промежутки — по крайней мере, Варии так казалось. Боль стала единственным ориентиром в этом медовом течении времени, единственным разнообразием.         Поначалу она различала её оттенки: боль от ожогов, от разрезаемой плоти, обжигающее изнутри пламя или ледяной холод химикатов, заливаемых прямо в кровь. Позже всё это слилось воедино и потеряло любые различия. Осталась лишь боль — сплошная, глухая, заглушающая всё остальное, не дающая связно мыслить… долгожданная.         Да, именно так — долгожданная. Потому что, когда приходила боль телесная, на время отступала другая. Душевная.         Страх, отчаяние, обида, мольба о помощи и ясное, беспощадное понимание того, что никто не придёт. Одиночество. Этот замкнутый круг прерывался лишь тогда, когда её тело заходилось в крике от физической боли. Но стоило мучителям уйти — всё начиналось заново. Снова отчаяние, снова немая мольба о спасении, снова тишина.         Вария уже давно не молилась Богине. Та не поможет. Та давно отвернулась от неё, ведь она благоволит лишь азари. А девушка всё сильнее сомневалась, что имеет право называться таковой. И дело было вовсе не во внешности — снаружи изменения оставались не столь уж разительными. Внутри же… внутри она изменилась куда сильнее. И нескончаемая мелодия боли сыграла в этом далеко не последнюю роль.         Несмотря на весь ужас, творившийся с ней в последнее время, в сердце Варии жили лишь два чувства — казалось бы, несовместимых по определению, но так часто сплетающихся в жизни.         Ненависть.         Вария яростно ненавидела своих мучителей. Она жаждала вцепиться в их лица руками и вырвать эти ненавистные глаза, вгрызться зубами в горло и жадно пить их стылую кровь. Но нельзя. Ещё не время.         Со стороны девушка выглядела абсолютно апатичной и безвольной. Даже болезненные конвульсии тела не меняли безразличного выражения её глаз. Вария ждала. Потому что срыв сейчас принёс бы лишь смерть — не дав достигнуть цели.         И силы терпеть всё это ей дарило второе чувство, овладевшее её сердцем — любовь. Любовь к её ребёнку, к её девочке.         В тот момент, когда её скрутила боль от разрываемых новорождённым ксеноморфом тканей, азари ощутила нечто вроде слияния разумов — но куда более глубокое, чем всё, что она знала раньше. Здесь не было мыслей, способных солгать даже своему обладателю. Были лишь чувства и эмоции.         Она ощутила чужой страх и отчаяние — и поняла: это плач новорождённого дитя. Её дитя.         Вария направила всю свою нежность, всё желание защитить — к этому маленькому, испуганному комочку жизни. И получила отклик. Волна абсолютного, бескорыстного доверия накрыла её с головой. Никогда прежде она не ощущала ничего подобного. Эта новая жизнь сразу, без сомнений, доверилась ей — полностью, без остатка…         …и Вария её подвела.         Она не смогла защитить свою девочку. Её отняли. А она даже не смогла пошевелиться.         Девушка не сошла с ума. Она прекрасно понимала, что её ребёнок никогда не будет признан азари. Для всех это будет лишь монстр, паразит. Но это не имело значения. Это была её малышка.         Жаль только, что Пата не было рядом. Теперь Вария испытывала к нему лишь благодарность — за то, что он дал ей пережить это чудо. Но, судя по всему, он уже давно погиб. Слишком давно она не ощущала его запаха. Жаль… ещё один повод для мести.         Но всё это — потом. Пока нужно ждать.         Ведь всё это отчаяние и страх не принадлежали ей. Это был плач её девочки. И потому Вария не могла дать волю своей ненависти. Ей нужно было ждать — ждать, пока враг расслабится, пока потеряет бдительность. И лишь тогда она ударит. Ударит в самое сердце и вырвет его с корнем, чтобы никто и никогда больше не посмел угрожать её девочке.                Pov Левон         Идиоты. Вернее — дуры.         «Не стоит так спешить, данных и так слишком много, а излишняя спешка может помешать их тщательному изучению…»         Как же они его бесили. Эти далатрессы просто не понимали всей важности его исследований. А ведь за последние полгода он сделал больше открытий, чем за всю свою жизнь! И после этого они смеют говорить ему — не спешить?!         ДУРЫ!         Левону так и не позволили использовать разумных в качестве инкубаторов — и это несмотря на то, что в камерах уже несколько месяцев был готов подходящий материал — почти сотня представителей различных разумных видов галактики. Отличнейшая почва для сбора статистических данных — и такое разочарование.         Он даже попытался пойти в обход запрета, оформить самые перспективные исследования задним числом, но контролёры от ГОРа упёрлись насмерть. Тупые служки. Так что приходилось довольствоваться неразумным материалом, и хотя данных поступало море, все они были несколько… однообразны.         Вне зависимости от видовой принадлежности инкубатора — за исключением несущественных отклонений — потомство Королевы оказывалось одинаковым. И, несмотря на явно демонстрируемую сообразительность, назвать его разумным никак нельзя. Ничего и близко похожего на Первый объект.         Левон в очередной раз похвалил себя за то, что не дал его препарировать. Слишком ценен. И главное — уникален, по крайней мере пока.         По сути и Королева, и Первый объект явно отличались от всех остальных представителей своего вида. А если учесть, что оба уникума были получены от разумных инкубаторов, то теория о необходимости использования именно таких носителей, можно сказать, уже доказана.         Осталось лишь убедить в этом далатресс.         Ну а если эти клуши снова начнут тормозить его начинания… что ж, у Левона найдётся чем ответить.         Любые подобные исследования — это риск. И если вдруг, совершенно случайно, по абсолютно не зависящим от него обстоятельствам произойдёт заражение какого-нибудь бедолаги… что ж, тут уж ничего не поделаешь. В последнее время служба безопасности и правда что-то совсем расслабилась.         А вот он, Левон, благодаря врождённой бдительности, вовремя среагирует. Организует поимку материала. Герой — что тут ещё добавить.         Он ведь ничего не нарушал. И раз уж так случилось, почему бы не воспользоваться полученным ценным ресурсом? Всё предельно просто. Как и всё гениальное.         Главное — движение вперёд. Застой неприемлем. И если для этого потребуется пойти на сделку с совестью… он пойдёт без малейших сомнений.         Цель всегда оправдывает средства…              Pov Королева         Главное — спокойствие. Что-то она в последнее время слишком часто начала выходить из себя. Не то чтобы не было поводов — как раз этого-то хватало с избытком, — но сделать она всё равно ничего не может, только малыши плакать начинают. Поэтому — спокойствие, только спокойствие…         Поначалу, конечно, было непривычно. Да чего уж там — страшно до ужаса. Но многолетняя привычка раскладывать всё по полочкам и тут оказалась полезна. Оказалась непонятно где? Проблема, конечно, но раз уж сделать с этим пока ничего нельзя, то и волноваться лишний раз не стоит. Жива ведь. Здорова. С этим, правда, тоже не всё гладко — вернее, непонятно, ибо тело оказалось, как бы это помягче выразиться… непривычным.         Особенно непривычны поначалу были лишняя пара рук и хвост, но со временем она притерпелась и даже нашла их чрезвычайно удобными инструментами. Отсутствие привычного зрения тоже сбивало с толку, но и у новых органов чувств оказалась масса преимуществ. Главное — не зацикливаться.         Так всегда было. Жизнь вообще не особо баловала, и если бы она постоянно цеплялась за каждую свою потерю, то давно бы превратилась в вечно брюзжащую развалину. Нет смысла горевать по ушедшему и ушедшим — нужно учиться жить с тем, что есть.         Нет, поначалу, конечно, были и паника, и страх, и жалость к себе, и мольбы о помощи. И самое странное — на её призыв кто-то откликнулся. Вернее, откликнулась. Она не знала, кто это, но почему-то сразу поверила в её искренность. Такой поток нежности, заботы и страха за неё просто сметал любые сомнения.         Женщина боялась признаться даже самой себе, но где-то в глубине души она уже давно дала незнакомке имя… мама…         Это было неправильно. Она хорошо помнила свою мать — жёсткую, временами даже жестокую вдову, которая никогда не была примером любви и нежности. Но всё же это была мать, и называть так кого-то ещё было как-то… нехорошо, что ли. Непорядочно… наверное.         Это был ещё один момент, на котором она старалась не зацикливаться. Возможно, подобный подход кому-то показался бы излишне легкомысленным, но он работал, и это главное. В подобной ситуации не сойти с ума уже достижение, и любой гипотетический скептик пусть сначала попробует на себе нечто подобное, а потом судит. Решив пойти на компромисс, она стала называть сопереживательницу «крёстная».         Со временем женщина заметила, что крёстная слишком уж остро реагирует на периодически накатывающие приступы депрессии. Даже непонятно было, кто из них страдает больше, — вот и старалась она поменьше нервничать. Не сразу, но стало получаться. Правда, связь была двусторонней, и, судя по отголоскам с той стороны, жизнь у крёстной сахаром тоже не была.         Но самое интересное началось спустя… какое-то время. Трудно следить за ним, не имея привычных ориентиров. Её новое тело ощутимо окрепло, выросло и… начало откладывать яйца…         Не сказать, что процесс был болезненным или неприятным — просто он оказался крайне непривычным. Всего периодов кладки было два. В первый, самый большой, она отложила около тысячи яиц. Второй был короче — не более двух сотен. Третьего пока не намечалось, хотя времени уже прошло немало.         В своей биологии «молодая мамаша» пока ещё не разобралась, но что-то ей подсказывало, что дополнительных кладок в ближайшее время не предвидится. Видимо, тут действует некий механизм или система, хотя… нет — и слава Богу.         Большую часть яиц сразу же забрали, оставив ей лишь пару десятков. Но она отчётливо ощущала их месторасположение и легко бы смогла их отыскать, будь у неё такая возможность. Более того, Королева знала, что некоторые яйца уже вылупились… дважды.         Это тоже оказалось одной из странностей. Женщина отчётливо помнила ощущение рождения нового существа, а затем — удовлетворение, чувство выполненного долга, что ли. Сложно сказать, но что-то вроде этого. А вскоре после этого — ощущение повторного рождения.         Пусть в прошлой жизни она и не была гением, но сложить пару фактов труда не составляло — уж слишком хорошо она помнила собственное рождение. Так что паразитическая форма её потомства была осознана, обдумана и, со вздохом, принята.         Детишки, кстати, несколько разочаровывали. Она чувствовала, как они тянулись к ней, чувствовала их полную покорность и доверие. Это было очень мило, но вот их, как бы так сказать, ограниченность напрягала. Не то чтобы они были совсем уж тупы — нет, очень даже сообразительные и умные… зверушки. Разумом там и не пахло, и как собеседники они были, мягко говоря, никакие.         Были ещё, конечно, её тюремщики, но она ещё не настолько отчаялась, чтобы попытаться наладить контакт с этими садистами. Кроме того, крёстная явно что-то задумала, и, боясь как-то нарушить её планы, Королева решила воспользоваться примером «родственницы» и перейти в режим настороженного ожидания.         А потом у неё появился первый собеседник…              Pov Стэн Джонес         Всю глубину и смысловое разнообразие такого простого слова, как «жопа», Стэн знал не понаслышке. И когда в пространстве Шаньси появились первые чужие сигналы, он отчётливо ощутил — вот она, родимая.         Двадцать лет в пехоте — это звучит солидно, хоть и не всегда гордо. Привычка драться до последнего, невзирая на шансы, давно въелась в его кости. Они все дрались — до того самого последнего приказа. Сложить оружие… он ещё никогда его не получал. Бывало, отдавал, но и оспаривать этот приказ желания не возникло. Тогда все понимали, что долго им не протянуть — драка и так затянулась.         Потом был плен. Не такие уж и плохие условия, если честно. Издевательств не было, кормили нормально — если бы ещё не эти костемордые рожи на каждом углу. Позже появились ещё одни — что-то типа лягушек, лупоглазых. А потом их забрали.         Как-то ночью их пятерых вывели из барака, где они ночевали, и, по-видимому, усыпили. Очнулись они уже здесь. Где именно это «здесь» находится — никто не знал. Просто светлый коридор, тянущийся от шлюза к шлюзу, с камерами по бокам.         Камер, кстати, было много, и все прозрачные. Кого там только не было… людей разве что.         И да, ещё один момент — их уже было не пятеро, а трое. А спустя пару циклов сна стало двое. Последнего вывели куда-то эти жабы. Никого из пропавших солдат Стэн больше не видел — да и не надеялся, если честно.       А вот быть следующим отчаянно не хотелось, поэтому, как только выдалась возможность, он с напарником предпринял отчаянную попытку сбежать.         Дверь, а заодно и одну из стен в их камере, заменяло силовое поле. Когда приходила пора кормёжки, в коридоре появлялась пара тюремщиков с тележкой. Они по очереди обходили все камеры, раздавая пайки. Перед каждой из них они останавливались, и один из охранников что-то набирал на голографической панели, после чего силовой щит становился односторонне проникаемым — брикеты с пайками просто закидывались внутрь. У следующей камеры цикл повторялся.         Но в этот раз что-то явно пошло не так.         После набора уже знакомой пленникам комбинации щит не изменил своего окраса, извещающего тюремщиков о смене режима. Вместо этого под потолком что-то затрещало и заискрилось, а после громкого хлопка щит моргнул и пропал.         Для охраны это явно стало неожиданностью. Особо неприятной неожиданностью стало то, что, судя по всему, последовала цепная реакция — силовые экраны вдоль коридора начали гаснуть один за другим.         То, что последовало дальше, трудно было назвать осмысленным бегством. Тюремщиков просто затоптали, а дальше начался бег по каким-то коридорам вместе с десятками таких же заключённых, как и они. Почти таких же. Всё-таки сине-зелёные чешуйчатые бабы, многоглазые уроды и двуногие черепаходинозавры несколько отличались от двух людей.         Чуть позже Стэн заметил, что на этой базе явно творится что-то ненормальное. Освещение постоянно меняло тональность и время от времени гасло, мгновение назад открытые двери внезапно закрывались, а потом так же внезапно распахивались снова.         Нижние девяносто с лишним килограммов одной синей девки, скромно лежащие отдельно от остального тела у одной из закрытых дверей, явно свидетельствовали о том, насколько внезапно они могут захлопываться.         Вдруг бег закончился. Вопли, рычание и звуки пальбы указывали на то, что охрана опомнилась и наконец-то приняла меры. Коридор, по которому бежала толпа впереди, делал резкий поворот, за которым, судя по звукам, их с нетерпением ждали.       Большинство явно передумали двигаться в ту сторону и отхлынули обратно. Но Джонес понимал: если их тюремщики не идиоты, то обратное направление уже надёжно перекрыто.         Неподалёку от них находилась небольшая ниша с очередным запертым шлюзом. Никакой панели рядом с ним не было, так что это явно не выход — судя по всему, он был полностью автоматическим. Какой-то ящероподобный громила попробовал было проверить его на прочность, но по звуку удара стало ясно: шлюз будто был нарисован на цельной стальной глыбе.         Чтобы не быть раздавленными напирающей толпой, людям пришлось буквально вжаться в эту нишу.         Внезапно поверхность за их спинами исчезла, и они завалились в какую-то комнатушку. Через мгновение вид бегущей толпы скрыли захлопнувшиеся створки грузового лифта. О том, что это именно лифт, догадаться было несложно — площадка, на которой лежали опешившие от неожиданности сокамерники, двинулась куда-то вверх… или вниз.         Но стоило им только подняться на ноги, как мощный удар снова повалил их. Свет погас, и кабина лифта рухнула куда-то вниз. Последовал ещё один удар — и солдат потерял сознание.         Очнулся он рывком. Болело буквально всё, и это вселяло надежду — раз болит, значит живое.         Помещение, в котором он оказался, судя по всему, было чем-то вроде склада. Композицию ровных рядов стеклянных контейнеров, содержащих внутри что-то похожее на кожаные мешки, нарушало то, что осталось от шахты лифта.         Видимо, рухнули они с чувством и солидно. Настолько солидно, что остатки платформы пробили пол склада и ушли на пару уровней ниже, попутно раздавив часть контейнеров с их содержимым.         Его самого, видимо, при ударе выбросило в сторону — и это с чистой совестью можно было назвать огромной удачей. Часть внутренностей его сокамерника, висящих на каком-то остром обломке, ясно указывали на наличие вариантов куда хуже.         Не зная, сколько прошло времени, Стэн решил не медлить.         Разрушенный пол открыл скрытые ранее коммуникации, среди которых человек с радостью заметил что-то вроде вентиляционной шахты, достаточно широкой для идущего на карачках человека. Ещё раз оглядев склад в поисках полезностей и не обнаружив таковых, солдат забрался в шахту.         Ему нужно было время. Несколько часов, чтобы отоспаться и прийти в себя. А дальше — будем решать проблемы по мере их поступления.         Опытный вояка не обратил внимания на явно мёртвую паукообразную тварь, лежащую в тёмном углу. Мало ли всякой хрени может быть на чужой станции — чей-то питомец, например, или местная крыса. Сдохла и ладно.         Поэтому исчезающий в темноте солдат и не подозревал, что уже давно выпал из категории счастливчиков.