Нет худа без добра

Утро следующего дня. Седьмое мая – Это не конфуз, Китнисс, а свинство чистой воды! – сокрушается Эффи, прикладывая к уголкам сине-зелёных глаз белоснежный кусок материи, отделанный воздушным кружевом, в котором я явственно узнаю «фирменный почерк» Примроуз. – Он испортил дорогущий ковёр, а ты говоришь так, будто я раздуваю слона из мухи. Да что о нас подумает Мэгз? Что мы дикари какие-то? – Что подумает Мэгз? – передразнивает женщину Хеймитч, хмуро сдвинув брови на переносице. – Он всего лишь принимал активное участие в мальчишнике. С кем не бывает? Мэгз – отличная тётка. Она поймёт и простит. – Естественно! – ноздри у капитолийки расширяются, делая её похожей на вождя давно сгинувшего племени Майя. – Один алкоголик защищает другого! – Бряк яростно разворачивается и улепётывает за дверь со скоростью пули. Всё в дело в том, что слегка подвыпивший Пит вернулся в номер в половине пятого утра. Если быть честной до конца, то не совсем подвыпивший, скорее, пьяный в стельку, выражаясь языком Эффи «на бровях». И не совсем вернулся: его принесли. Точнее принёс Финник, дай Бог ему здоровья. Положил на диван в гостиной и пробурчал что-то вроде: – Не волнуйся, Китнисс, ик, приват, ик, был только у, ик, Марвела , – потом задумался, покраснел, почесав затылок, и добавил виноватым тоном. – Пожалуйста, не рассказывай Энни, – а затем ушел, слегка пошатываясь и держась за стенку. Ни а каком «привате» мне никогда слышать не доводилось, поэтому я совершенно не поняла и не понимаю до сих пор, почему Одэйр так перепугался за нервную систему своей невесты. Может, это какой-то новомодный крепкоалкогольный напиток, топором ударяющий в голову, который подают в баре или ночном клубе, где они отмечали предпоследнюю холостяцкую ночь первого красавчика Капитолия. Вот бы узнать рецепт и сообщить его Сэй. Руку дам на отсечение, что если бы она сотворила подобное в «Котле», отбою от посетителей у неё бы не было. И пиво бы не понадобилось, а число зелёных купюр в кассе росло в геометрической прогрессии. Что делать с перебравшим мужем я тоже не представляла. На моей памяти папа приходил домой «навеселе» всего два раза, и мама не орала на него ни во время страстных признаний: «Как же я люблю тебя, Элизабет», произнесённых заплетающимся языком, ни после, на утро, когда отец мучился похмельем, проклиная раскалывающуюся голову, и костерил старика Уилкерса за то, что тот «всё-таки плеснул какой-то дряни». Помнится, мама дала ему выпить светло-коричневый отвар и отправила на работу, а вечером как обычно улыбнулась и поцеловала в щёку. Элизабет Эвердин ни за какие коврижки не стала бы действовать подобно матери Мэнди, которая набрасывалась на пьяного мужа прямо на пороге. Впрочем, портниху вполне можно было понять: Джон изливал душу бутылке не реже Хеймитча. Орать на Пита не хотелось. Во-первых, потому что он спал безмятежным сном младенца и ничего плохого бы мне не делал, а во-вторых, за те семь месяцев, что мы прожили вместе под одной крышей, Мелларк ни разу не прикладывался к рюмке ни по выходным, ни по праздникам. А найти повод, между прочим, труда не составляло, ведь в жёны ему досталась не самая лучшая в мире женщина. Довести Пита до спальни мне бы даже при всём желании не удалось, поэтому я последовала примеру мамы: сняла с него ботинки, укрыла рядом лежащим пледом и поставила на журнальный столик стакан с водой. Около девяти я проснулась окончательно, а мой муж продолжал храпеть на диване. Оставив все попытки разбудить его, я уселась на свою кровать и принялась читать случайно найденную документально-историческую книгу о Тёмных Временах, но в десять заявилась Эффи… К сожалению, она вошла в номер в тот самый момент, когда пища из желудка Пита плавно переместилась на мятно-бирюзовый ковёр с высоким ворсом. В отравление и тяжелейший приступ гриппа капитолийская модница не поверила, до той минуты я вообще не представляла, что Эффи умеет ругаться матом. Причем не просто умеет: она могла бы дать пару уроков нецензурной брани Хеймитчу, В общем, самыми приличными в её монологе словами оказались: «Засранец», «Опять началось», « Ещё раз такое повторится, и я пущу тебя по миру». Повезло, что сын главного Пекаря Двенадцатого вовремя успел ретироваться в сторону душа, а потом на бурные крики подтянулся Эбернети. – Баба! Что с неё взять? – философски замечает бывший капитолийский тренер, указывая на дверь, в которую только что выскочила Бряк, а потом поворачивается к окну, пожёвывая ягодку винограда. Я сажусь на диван, скрестив ноги, а Пит через пару минут стрелой выбегает из ванны. – Не так уж много я и выпил, – непонятно кому бросает Мелларк, скрываясь в спальне. Лично я его отчитывать не собираюсь. Пил бы каждый день, как Хеймитч, другое дело, а единожды пусть расслабится. – Вот, – Бряк возвращается в гостиную так же быстро, как и ушла. Медлит, стуча наманикюренными пальчиками по отполированной поверхности стола, а затем вытаскивает из пакета упаковку таблеток с наименованием «RU-21», бутылку минералки и пакет кефира. – Кофе закажешь по телефону, – чеканит она, видимо, обращаясь ко мне, а потом вцепляется в моё запястье и тихо шепчет на ухо. – Он сильно пьёт в Двенадцатом? Поэтому разные спальни? – длинные ресницы опускаются под тяжестью капелек солёной жидкости. – Если ты захочешь развестись, я тебя поддержу. – Нет, – слушая недвусмысленное кхеканье Хеймитча, заставляю Эффи присесть рядом, – Пит не пьёт! Правда! У нас всё хорошо. Ты зря переживаешь. – у НАС действительно всё отлично, потому что сравнивать я умею. У Пита не было ни мальчишника, ни свадьбы, ни нормальной человеческой жизни, которые обычно ведут люди его возраста. Ну, отвёл человек душу… – Эй, принцесса, – губы Эбернети растягиваются в неожиданной улыбке, – ты знаешь, что солнышко теперь вовсю штудирует учебники. Собирается поступать в колледж или университет. Хочет получить образование и стать социальным работником. – Правда? – глаза у Эффи загораются. С ума сойти, что у неё за талант такой: секунду назад шмыгала носом, а сейчас уже в ладоши хлопает от радости. – А этот засранец ничего не рассказывал. – Он, вероятно, хотел, чтобы я сама тебе сказала. Готовлюсь уже целых два месяца. – Два месяца! – Бряк возбуждённо выдыхает. – Нужно срочно купить учебники и нанять проверенных репетиторов. – Учебники, – стараюсь говорить спокойным и ровным тоном, – уже есть: Хеймитч подарил. И репетиторы ни к чему: мне во всём помогает Пит. – Хеймитч подарил, – женщина прикрывает веки ладонью, словно хочет спрятать лицо от какого-то немыслимого позора. – Занимается сам. Господи, – сочувственно качает головой, – а в тринадцать он был таким милым мальчиком. – Эффи, – наши взгляды встречаются, – я хочу без репетиторов и без денег. Сама, понимаешь? – Но ведь он же твой муж – Пит обязан тебя содержать. – Не обязан. Я не хочу ни от кого зависеть. – В моду может войти любое старьё, даже эмансипация, – из груди женщины вылетает стон. – Надеюсь, ты будешь поступать в Капитолийский университет? – Не решила. Вообще-то я больше склоняюсь к колледжу во Втором. – Солнышко, а ты знаешь, что столичный университет с середины мая начнёт организовывать курсы для подготовки к экзаменам. Они не сильно дорогие, а ты работала и, наверняка, скопила кой-какую сумму. Подготовительные курсы – это неплохое вложение денег в попытку поступить на бюджетное отделение. – Вот это да! – шея у агента моего мужа вытягивается, придавая ей сходство с гусыней Она глядит на Хеймитча таким взглядом, словно видит впервые. Наверное, наша капитолийская птичка даже не подозревала насколько умные мысли, бывает, заглядывают в светлую голову старого пьянчуги. – Сегодня же узнаю дату, стоимость и фамилию преподавателя. – Ты, Китнисс, едешь со мной и Питом в Капитолий! – Подожди-ка, – сбиваю с неё спесь я. – Я ещё ничего не сказала. Да идея неплохая, но мне нужно подумать. Деньги, конечно, у меня есть, и если что мама может выслать их почтовым переводом, да и занятия с преподавателем – это куда лучше, чем учение вслепую, но мне не хочется приезжать в Капитолий. Там Рай. Ладно, даже если я и подучусь в столице, поступать в колледж Дистрикта-2 мне никто не запретит. Экзамены одинаковые: история, граждановедение, математика и эссе, значит, и вопросы будут перекликаться. – Боже, Китнисс! – очередной всхлип жутко накрашенной женщины повергает меня в транс. Что опять не так? – Уже одиннадцать, а мы даже платье не купили! Бельё, маникюр, стрижка волос, эпиляция… – Платье у меня есть. – Из Двенадцатого? – Эффи надувает губы, готовясь к новой битве. – Если да, то лучше выброси. – Нет, из Капитолия. Пит подарил на Рождество. Прим помогла подобрать ремешок и туфли. Отнесу лекарство и покажу тебе, – говорю я, скрываясь за дверьми соседней комнаты. Сын Пекаря сидит на диване. Светлые чуть вьющиеся волосы просохли не полностью, взгляд направлен в стену, а на широкие плечи наброшен белый гостиничный халат с эмблемой в виде жемчужины. Быстро взглянув в зеркало, отмечаю, что и сама одета в точно такой же поверх привычной домашней ночнушки. – Как голова? – шутливый вопрос из моих уст звучит как насмешка. Похоже, набралась дурного у Хеймитча. – Болит, – не врёт: небесно-голубые глаза изрядно покраснели. – Эффи купила таблетки, – отдаю пачку. – Так что там насчёт «опять началось», – смеюсь я, присаживаясь на его кровать. – В прошлом я алкоголик. – Да ладно?! – мы оба прыскаем, после чего Пит морщится и прикладывает ладонь к виску, быстро проглатывая таблетку и осушая литровую бутылку минералки залпом. – Значит, ты не всегда был пай-мальчиком. – Выпивал с друзьями по академии, когда исполнилось восемнадцать. Эффи это дико не нравилось: она боялась, что я брошу учёбу, наплюю на карьеру и уйду в загул. Ты сердишься? – А должна? – Звонил Финник. Сказал, что обувь и плед – это не его работа, значит, я должен поблагодарить тебя. – Ты же возишься со мной. К тому же мы друзья. Донести тебя до кровати у меня бы не получилось, поэтому решила помочь таким образом. Ладно, выздоравливай, – поднимаюсь с нагретого места, направляясь к выходу, – а мне нужно разобраться с платьем и твоей подругой. *** – Я, Энни Креста, с этого дня в болезни и в здравии, в бедности и в богатстве буду любить тебя, Финник Одэйр, и беречь каждую минуту своей жизни. – Я, Финник Одэйр, беру тебя, Энни Креста, в жёны и, начиная с этого дня, вместе и врозь мы будем единым целым, одной жизнью, одной целью, одной судьбой. – Поцелуйте невесту, – говорит высокий поджарый мужчина в чёрном фраке с широкими бакенбардами. Лучший друг Пита не заставляет себя ждать – он прижимает теперь уже законную жену к груди и запечатлевает на её губах долгий и сладкий поцелуй. Толпа в зале скандирует и взрывается громкими аплодисментами. Хотя «толпа» – это громко сказано, выражаясь языком Эффи «толпишка». Если не считать родителей, всего тридцать человек приглашенных – не свадьба, а день Рождения какой-то! Только молодожёнам на чужое мнение плевать. Похоже, им вполне бы хватило и десяти самых близких друзей. Или я и в этом ошибаюсь? Финнику и Энни вообще никто не нужен: достаточно друг друга. Кажется, что в мире есть только эти двое, не обращающие внимания на пространство и время. Обнимающиеся, неразделимые, как цветок и земля. Стыдно признаться, но я завидую им, и если не чёрной, то серой завистью точно. Вернее даже не им самим, а тем чувствам, что они испытывают. Никто не усомнится в их любви. Она сквозит в каждом вздохе, в каждом прикосновении, в каждом слове. Жаль, но у меня подобного уже никогда не будет. Свадьба, столики на четыре персоны, покрытые белоснежными скатертями и украшенные живыми цветами, источающими тонкие ароматы, открытая веранда, арка в гирляндах, сплетенная из морских водорослей, подвенечное платье, фата, банкет. В моей жизни ничего этого не было, и не то чтобы я очень сильно мечтала об этом… Даже когда мама, Хейзел и Гейл в один голос кричали, как важна «хотя бы скромненькая свадебка», я отнекивалась. Не нужна, не хочу, не надо. Оказывается, хочу. Простую, без излишеств, с самыми дорогими людьми. Настоящую… Потягивая из бокала сладковатую жидкость с пузырьками, поворачиваю голову в сторону и натыкаюсь взглядом на темнокожего мужчину с коротко подстриженными каштановыми волосами, который сидит через два столика от меня. Вполне приличный: одет в обычную чёрную рубашку и брюки, и только золотистая подводка вокруг глаз указывает на приверженность к всеобщей тяге самораскрашивания. Капитолиец. Смотрит с интересом. Видимо, оценивает: сколько я могу стоить. Очередной скотовод из Десятого. Если подойдёт, сразу огорошу его тем, что замужем. Пит скидывает с молодожёнов сеть из длинных стеблей травы, которой накрывал их во время произношения клятвы, а затем подносит сверкающий кубок с солёной водой: ей новоиспеченные муж и жена смачивают друг другу губы. Молоденькая девчушка с глазами-незабудками поёт песню, в которой супружество сравнивается с путешествием по морю. Действительно, девчонка попала в точку – то шторм, то затишье, то скука смертная. – Привет, – знакомый голос заставляет меня развернуться. Пит… Он в первый раз подошёл ко мне за сегодняшний вечер. У шафера или, как сказал бы Хеймитч, «мальчика на побегушках» дел на свадьбе невпроворот. Интересно, он вообще ел сегодня? – Привет, – улыбаюсь. – Освободился? – Заметил, что ты без компании и скучаешь. Можно присяду? Кстати, я Пит. – Чего? – от внезапного смеха давлюсь шампанским, которое попадая не в то горло, выходит через нос. Прикладываю к лицу платок с буковками П.М. и всматриваюсь в глаза мужа. Запаха нет, зрачки не расширены – трезв как стёклышко. – Я Пит, – повторяет он с самым серьёзным выражением лица. – Живу в Дистрикте-12. Занимаюсь живописью и помогаю печь хлеб отцу в пекарне. А ты со стороны жениха или невесты? – Я Китнисс, – протягиваю ладонь, которую Мелларк неспешно пожимает. Не знаю, какую игру он затеял, но мне она определенно нравится. Наверное, сказывается второй бокал шампанского – странная штуковина, по вкусу родня газировки, но живот греет отлично. – Тоже из Двенадцатого. – И почему мы раньше не встретились? – Не знаю, – делаю вид, что крайне удивлена. – Раньше я охотилась, потом устроилась на работу в заведение Сальной Сэй, сейчас готовлюсь к экзаменам. Хочу получить высшее образование. – Понятно, – Пит ставит локти на стол и упирает подбородок в переплетённые пальцы. – Уже решила, куда будешь поступать? – Рассматриваю варианты, – указываю взглядом на кольцо. – Знаешь, я вообще-то замужем. – Серьёзно? – у шафера здешней свадьбы настолько ошарашенное лицо, что я едва не падаю со стула от хохота. – Твой муж, должно быть, вон тот, – кивает на соседний столик, – дряхлый коротышка? Запер красавицу-жену дома и в ус не дует. – Нет, – смеюсь так громко, что люди вокруг едва не сворачивают шеи, чтобы поглазеть на ту, кто смеет отвлекать их от алкоголя, молодожёнов и баранины с черносливом. – Он молод и вполне симпатичен, – справившись с приступом икоты, беру себя в руки. – Ты, – касаюсь указательным пальцем его кольца, – тоже женат? – Женат. – И она, конечно же, жуткая стерва? – Моя жена, – «новый знакомый» тщательно сдерживает улыбку, – с характером, – опускаю взгляд на черную бабочку. Белая рубашка, серый с серебристыми отливами пиджак. Пит бы запросто сошёл за жениха, если бы из кармана торчала бутоньерка. – Напиши свой номер, – Мелларк протягивает салфетку, – и я позвоню. – Ладно, – запускаю руку в сумочку, безуспешно пытаясь отыскать пишущий инструмент, но бросаю это занятие, почувствовав прикосновение резинового наконечника шариковой ручки к обнаженному плечу. Быстро царапаю цифры нашего домашнего телефона и, сложив салфетку треугольником, отдаю «кавалеру». – Только звони с восьми до девяти. – Почему именно в это время? – Чтобы не было вопросов у мужа, – продолжаю играть я. – С восьми до девяти вечера он обычно гуляет с собакой. – Хорошо, – усмехаясь, кивает Пит. – Буду звонить каждый день в восемь пятнадцать. – За жениха и невесту, – громко кричит тот самый коротышка, которого Мелларк обозвал моим мужем. Оглядываюсь в его сторону и замечаю танцующих в самом центре зала Финника и Энни. Они прижаты друг к другу точно мох к дереву. Неотделимые. На Одэйре бирюзовая рубашка и серебристо-белый костюм. Не исключено, что тот самый волшебник-балагур своровал для одеяния жениха кусочек Луны. Наряд Энни не уступает ему ни на грамм: можно подумать, что платье и фата сотканы из струй дождя, капель утренней росы и украшены тончайшим кружевом тающей пены. – Пригласи меня на танец, – прошу я, в упор глядя на Мелларка. Он давится апельсиновым соком, прокашливается и смотрит на моё лицо с большим сомнением. – Я не умею танцевать, Китнисс. – Не умеешь? – разочарование тянет мои лёгкие вниз. Если бы оно было осязаемым, я бы порезала его на куски и сделала бутерброды для всех присутствующих. – Не верю. Новая игра? – Нет никакой игры, – сухо отвечает Пит. – Я же говорил тебе об этом в Одиннадцатом. Не умею танцевать. Не научился. – Глупости. Не существует на свете ничего такого, с чем бы ты не справился, – беру мужа под руку и тяну в круг танцующих. – Мы ведь на свадьбе твоего лучшего друга. Давай веселиться! – Я тебя предупредил, – голос у сына Пекаря довольный. – Не обижайся, если отдавлю тебе все ноги, – осторожные руки мягко ложатся на мою талию, создавая меж нашими телами вполне целомудренную прослойку воздуха, но вот ступни действуют хаотично, не единожды спотыкаясь и наступая на мои туфли. – Прости, – в пятый раз за танец говорит он, виновато опустив голову. – А вот ты неплохо двигаешься. – Если расслабишься, дело пойдёт проще, – советую я. – Ты постоянно боишься сделать что-то не так. Даю слово, что не убью тебя в ближайшие пять минут, – он улыбается, давая некоторую свободу мышцам. – Мама и папа зимними вечерами часто танцевали под музыку, льющуюся из нашего старенького приёмника, и меня научили. Вот сдам экзамены и займусь твоим обучением. – Давай сбежим, – тихо шепчет мой партнёр, прислоняясь губами к уху и убирая за него упавшую прядь моих волос. Несколько вспышек камер раздаются со всех сторон. Ну, и хорошо. Новые снимки маминому альбому не помешают. – Китнисс, давай сбежим! – Пит настойчиво повторяет фразу, чуть уменьшая расстояние между нами. – Зачем? – искренне удивляюсь я. Седовласый скрипач с любовной нежностью проводит смычком по струнам. Музыка медленная, чарующая и спокойная. – А вдруг ты понадобишься Финнику? – В течение часа он меня не хватится, а я покажу тебе один пляж. Розовый. Обломки кораллов и раковин двустворчатых моллюсков, которые волны выбрасывают на берег, разбиваются в мельчайшую крошку и смешиваются с песком, создавая очень необычный цвет. Тебе понравится. – Ладно, – пальцы Пита переплетаются с моими и тянут к выходу. Мельком оглядываю себя в зеркало. Все как обычно, только щёки слегка раскраснелись, и глаза сияют лихорадочным блеском, а вот платье неплохо смотрится. Правда, Эффи оно не понравилось. Слишком простое и без изысков Тёмно-синее, близкое к сапфировому, длиной до колена. Рукава отсутствуют, ворот круглый, открывающий шею и ключицы, приталенного силуэта со слегка расклешенной юбкой, спадающей на бёдра мягкими фалдами. Белый ремешок и туфли-лодочки на маленьком каблучке привели Бряк в дикий ужас. К компромиссу мы пришли не сразу. В конце концов, она заменила страшное слово на букву «Ш» восковыми полосками, потому что «ходить в жару в колготках неудобно, а без них – стыдно». Когда руки мастера приблизились к узким ленточкам, прилепленным к моим волосатым голеням, я приготовилась оглушить весь Четвёртый, но Вения сработала чётко, и мои ноги не испытали ни капли боли. Ногти было решено выровнять и покрыть бесцветным укрепляющим лаком, а волосы пустить по спине крупными локонами, заколов несколько прядей на затылке. Лицо трогать я не разрешила, позволив лишь лёгкую пудру и тонкий слой туши на ресницах. – Что-то произошло на последнем сеансе? – спрашивает Пит, когда у выхода я нос к носу сталкиваюсь с доктором Аврелием, сухо здороваюсь и прохожу мимо. – Не сошлись во мнениях. Он сказал, что я неправильно отреагировала на обращение «миссис Мелларк». Я Китнисс Мелларк. Я замужем и у меня такая фамилия. И что? Из-за этого нужно устраивать скандал прямо на набережной? – Методы у этого доктора странные, но они работают, – Пит внимательно изучает моё лицо, словно о чём-то размышляя. – Достаточно взглянуть на тебя или Энни. Остаток пути мы идём молча, по-прежнему держась за руки. Южный вечер кажется вполне тёплым, пока Пит не меняет направление, уводя меня к морю, по поверхности которого разбегаются высокие волны. Ветер неприятно холодит плечи, пуская по обнаженной коже неровный взвод обнаглевших мурашек. – Замёрзла? – серый пиджак опускается мне на спину, а горячие руки застёгивают его ворот у самого горла. Терпкий запах мужского одеколона приятно щекочет нос. – Не стоит, – краснею я. – Тебе тоже холодно. – Потерплю. На мне рубашка, а вот твоё платье не очень практичное. Предзакатное солнце цвета граната со свекольной ноткой лениво ползёт по небосклону, стирая длинными лучами остатки синевы. Мы медленно приближаемся к тому самому необыкновенному пляжу. – Этот оттенок носит название «гортензия», – объясняет Пит пока, я бесстыдно разглядываю песок, ракушки и зарёванное небо. Ещё одно чудо природы – потрясающее по красоте, волшебное и невинное… – Присядем? – указывает он взглядом на бесформенную корягу, которая руками какого-то умелого мастера была превращена в своего рода лавочку. – У Финника и Энни получилась красивая свадьба, – говорю я, опускаясь на импровизированное сиденье. – Да красивая, – соглашается Мелларк, занимая соседнее место. –Эффи рвёт и мечет. Послезавтра мне придётся уехать в Капитолий и начать готовиться к выставке. – А как же картины? – Мэри сегодняшним утром уехала в Двенадцатый. Все заказы уже подготовлены и завернуты в бумагу. Она лишь проконтролирует погрузку. – Эффи и меня сговорила ехать в столицу. – Правда? – небесно-голубые глаза выглядят удивлёнными. – Правда. Нашла какие-то курсы. Хочу попросить маму выслать деньги почтовым переводом. – Здорово, – Пит оживляется, – буду рад, если ты поедешь с нами. – Только меня смущает… – Рай, – тихо заканчивает за меня муж, и его руки сжимаются в кулаки. – Да, – накрываю его сжатые пальцы своей ладонью, – но в Капитолии проживает более десяти миллионов человек. Сам он не посмеет искать встречи со мной. Какова вероятность, что мы столкнёмся на улице случайно? Одна десятимиллионная, – отмахиваюсь: шансы нулевые. – Я хочу поблагодарить тебя, – наклоняюсь к его щеке и касаюсь середины скулы губами, – Спасибо за платье, за пляж, за всё. Пит выжидает, не отвечает, а просто смотрит куда-то чуть выше моего слегка порозовевшего подбородка, тянется вперёд и, словно одумавшись в последнюю секунду, поднимается на ноги. Мне тоже приходится встать, хотя и жалко покидать настолько красивое место. – Нас уже, наверное, потеряли. Давай возвращаться. – А что с подарком? – вспоминаю я, завидев крытую веранду и кусты магнолии, растущие по периметру. – Сюрприз, – интригует он. – Наш подарок станет заключительным этапом свадьбы. Вчера весь день над ним трудился. – Я вас обыскалась, – сердито ворчит Эффи, когда мы возвращаемся в ресторан. – Гости начали вручать подарки. Сейчас время моего. – Мы были на розовом пляже, – объясняет Пит, но Бряк отмахивается от него, как от надоедливой мухи, отворачивая голову как от чего-то неприятного. – Одна из танцовщиц заболела, – грустно комментирует женщина. – Её, конечно, заменили, но, боюсь, что подсунули кота в мешке. Не видела я эту девушку в деле. Директор сказал, что она сама напросилась. Видимо, очередная фанатка Финника. Идите уже в зал. Место шафера справа от жениха и невесты. Когда мы проходим к столику, то замечаем Эбернети, который на удивление трезв, но выглядит скучающим, вращая глазами по залу. Эффи не торопится, сначала долго разговаривает о чём-то с темнокожим незнакомцем с золотистой подводкой вокруг глаз, косящимся на нас с Питом, а потом долго болтает по телефону, но едва кладёт трубку, тут же, рыдая навзрыд, бежит к своему воспитаннику, падая в его объятия. – Боже мой! Катастрофа! Она, она… – Пит поглаживает женщину по спине, уводя в более тихое место. Я порываюсь за ними, но муж просит оставаться и наслаждаться представлением. Становится немного не по себе. Видимо, случилось что-то по-настоящему ужасное, раз Эффи сменила гнев на милость и простила Мелларка за испорченный ковёр? Свет в зале гаснет примерно секунд через сорок, сохраняя мерцающие огоньки только на сцене. Седовласый скрипач прячет свой инструмент в чехол: вместо его нежных мелодий гремит ритмичная, быстрая, наполненная звоном монет музыка. Три полуголые танцовщицы, вальяжно покачивая бёдрами и грудью в такт льющимся из проигрывателя звукам, направляются к зрителям. Та, что слева, тощая и светловолосая, постоянно путается в движениях, несколько раз теряет блестящий платок и даже вполовину не дотягивает до центральной. Хорошо, что Эффи ушла: капитолийку бы удар хватил. Зато третья, ближняя к нам, может дать фору обеим подругам. Движения плавные и грациозные. Обнаженные изящные руки, украшенные дюжиной сверкающих браслетов, взмывают вверх, словно крылья бабочки. Сама, лёгкая и воздушная, как морская пена, порхает по сцене пушинкой, почти не касаясь босыми ногами пола. Классической красавицей сродни Делли или Энни её назвать трудно. Ростом чуть выше меня, среднего телосложения, но с тончайшей хорошо, выделяющейся талией и плоским животом, пупок которого представлен на всеобщее обозрение. На сантиметров пять ниже прикреплён пояс, расшитый драгоценными камнями, поддерживающий струящуюся золотисто-оранжевую юбку из тонкого полупрозрачного шифона с глубоким разрезом, оголяющим стройные ноги. Пышную грудь прикрывает, точнее открывает такой же золотистый, в тон юбки, бюстгальтер. Кожа белее снега. Эффектная. Мужчинам нравится: отец Энни аплодирует стоя, не обращая внимания на хмурую супругу. Глаза глубокие, фиалковые, подведённые черным карандашом, взгляд… – А взгляд у нее б…, - говорит Хеймитч, облизываясь. – Ну, то есть, лишён неопытности, – вот старый развратник! А ведь утверждал, что ушёл из большого секса. Да он ещё там лет десять пробудет. – Жаль, только она по девочкам, – брезгливо отмечает бывший тренер, заметив улыбку гурии. Губы у танцовщицы пухлые, красивой формы и без помады. Даже румян нет, только ресницы покрыты тушью. Действительно, девушка улыбается. Мне. По-детски невинной улыбкой. И я не нахожу ничего другого как улыбнуться в ответ. Эбернети ошибается: она по мальчикам. Густые и абсолютно прямые волосы цвета молочного шоколада, сверкающим водопадом рассыпаясь по плечам, стремятся к линии ягодиц, но иногда позволяют заметить поблескивающие чёрные буквы на тонкой шейке. Татуировка. Эффи была права: ещё одна поклонница Финника стремилась попасть на свадьбу. Я к ней ближе всего – не Энни же улыбаться. Гибкая как лоза. Поворачиваясь к зрительному залу спиной, она тянется маленькой головкой к полу. Видимо, в теле этой девушке вообще отсутствует позвоночник, потому что она складывается пополам, продолжая эротично двигать бёдрами и руками. Музыка заканчивается слишком резко. Еще быстрее исполнительница восточного танца поднимается на ноги. Копна волос взлетает вверх, и я успеваю прочитать надпись на шее. Пит…