У подножья жизни

      Проснулся Люмьер от неприятного скрипа дверных петель. И хотя Чип старался шуметь как можно меньше, проскользнуть в комнату незамеченным ему не удалось.       — Я хотел вернуть его, — произнёс он с виноватым видом и вытянул руку с оружием вперёд. — Не знал, что ты всё ещё спишь.       Люмьер с неохотой приподнялся на локтях, поморщился от ноющей боли во всём теле и посмотрел на настенные часы. С большими усилиями он разглядел время — без четверти восемь — и тут же подскочил с кровати. Попросив нескольких официантов заменить его на время обеда, метрдотель отправился к себе в комнату с целью подремать часок-другой, но вместо это проспал целый день. И хотя сквозь болезненную дрёму он слышал и голоса прислуги, и звон часов, но заставить себя окончательно проснуться не мог. К тому же ситуацию усугублял и озноб, из-за которого вылезать из-под одеяла совсем не хотелось.       И вот теперь Люмьер лихорадочно заметался около своей кровати, пытаясь в потёмках найти обувь. Чип же тихонько прошёл к письменному столу, отодвинул ящик и аккуратно положил в него мушкетон.       — Принести свечу? — поинтересовался он, стараясь не засмеяться.       Приступ бурного веселья вызвали попытки старшего товарища зажечь огонь щелчком пальцев. Только с третьей попытки тот понял, что делает что-то не так.       — Да, Чип, если тебе не сложно. Никак не могу найти туфли.       Мальчик кивнул и пулей вылетел из комнаты. Люмьер же сел на кровать и поёжился. Он проспал около семи часов, однако на самочувствие это никак не повлияло. Только голова разболелась ещё сильнее. При её малейшем движении ощущение было такое, словно изнутри на череп давил булыжник. Боль только усилилась, когда Чип поднёс горящую свечу на подставке. Света от неё было не ахти, но его вполне хватило, чтобы найти туфли. Они нашлись под кроватью, и только одному Богу было известно, как они там оказались.       — Не знаешь, когда собрались подавать ужин? — поинтересовался Люмьер, накидывая на плечи камзол.       — Я был только что на кухне, и там почти никого нет. Не похоже, чтобы кто-то собирался готовить еду.       Чип на мгновение смолк и потёр ладонью затылок. Вид у него был слегка обиженный или даже опечаленный. И хотя метрдотелю было вовсе не до проблем мальчика, он спросил о них из вежливости, просто так. Но тот точно рассчитывал на подобный вопрос, потому что начал во всех подробностях рассказывать о случившемся.       — …а когда мама отвернулась, я зашёл на кухню. Вообще-то мне хотелось взять что-нибудь, чтобы покормить Султана. Ну ты знаешь, там у стены стоит такой большой стол. Я ещё видел, как на нём резали поросёнка.       Собеседники вышли из комнаты и направились по коридору. Спальни слуг и кухонные помещения находились на одном этаже, так что путь предстоял недолгий. Однако Люмьера не радовало даже это. Он еле-еле волочил за собой ноги.       — Да, Чип, он сделан специально для разделки мяса…       — Ага! Ну так вот иду я, значит, и вижу нож. Огромный такой, широкий, похож на топор. И он не просто лежал, а торчал в том самом столе. И я…       — Ты его взял, верно? — спросил Люмьер, уже зная ответ.       Мальчик кивнул, затем разбежался и перепрыгнул с одного напольного ковра на другой, такого же бордового цвета. Та часть замка, по которой шли двое друзей, была освещена скуднее, чем гостевые помещения. Поэтому Чипу только чудом удалось не расквасить нос, когда он зацепился носками туфель за складку на ковре. На рефлексе он выставил руки перед собой и прошёлся ладонями по жёсткому ворсу.       — Я в порядке, — произнёс он сквозь смех, когда метрдотель подхватил его под мышки и поставил обратно в вертикальное положение. — Ух-ты, смотри, кровь пошла!       Чип вытянул руки перед собой и уставился на них так, словно видел впервые в жизни. Хотя, стоит признать, будучи маленькой чашкой на протяжении десяти лет, мальчику подобного уж точно не доводилось наблюдать. Он умудрился разодрать кожу на ладонях, начиная от самых подушечек пальцев. И теперь через царапины на поверхность проступали капельки крови.       — А это теперь на всю жизнь?       — Чип, не придумывай, — Люмьер поднял с пола вновь отлетевшую обувную пряжку и отдал её младшему товарищу. — Через несколько дней всё пройдёт. Если, конечно, ты будешь внимательней смотреть под ноги.       — Тогда почему он не зажил?       Мальчик широко улыбнулся, обнажив зубы, и ткнул пальцем в один из них, со сколом. Стоило признать, что такой маленький дефект придавал Чипу некую уникальность. С ним он смотрелся очень забавно, но в то же время чувствовалось и что-то боевое. Словно за свою короткую жизнь этот ребёнок прошёл огонь и воду. Его весьма удивил тот факт, что заместо старых у него появятся новые зубы. По началу даже не поверил, лишь подозрительно прищурился.       — Врёшь, наверное…       Люмьер отрицательно качнул головой и продолжил свой путь. Ему вовсе не хотелось отлынивать от работы лишний раз. Тем более, он и так проспал почти весь день. А когда метрдотель пропадает со своего места, то это сразу бросается в глаза. Хозяин ещё мог стерпеть отсутствие Люмьера на обеде, но прогуливать ужин уже было занятием рисковым.       — Так что там с ножом?       Чип тут же отвлёкся от рассматривания своих расцарапанных ладоней и принялся вновь тараторить без умолку. Всё оказалось намного сложнее, чем могло бы быть. Мясницкий нож вонзился в дерево настолько глубоко, что мальчику удалось вырвать лезвие только с четвёртой попытки.       — Я всего лишь хотел подержать его в руках. Даже в мыслях не было унести с кухни. Но шеф Буш меня и слушать не стал — дал мне подзатыльника, потом ещё и накричал.       — А мама?       — И она тоже ругалась…       — Чип, но ведь они правы, — произнёс Люмьер нравоучительным тоном, когда увидел обиженное лицо собеседника, — тебе не следует заходить в ту часть кухни, где работаю повара. Даже не буду перечислять все последствия появления ребёнка в таком месте. Просто запомни, что пока твоя макушка головы едва-едва достаёт до разделочных столов, туда тебе ходить нежелательно.       Люмьер не стал рассказывать Чипу о неприятных ситуациях, возникших на той самой кухне. Такие кошмары стоило вообще не вспоминать. Достаточно было просто упомянуть об опасности для маленького ребёнка, чем рассказывать об отрубленных пальцах, ушибах и многочисленных ожогах. С последними, конечно, было особенно много историй. Из головы до сих пор не мог выйти случай, произошедший ещё до наложения на замок заклятия. Один из поваров умудрился подскользнуться на мокром полу и опрокинуть на себя кастрюлю с кипятком. Бедняга выжил, но получил серьёзные увечья — кожа на его руках, шее и подбородке слезала целыми лоскутами. Картина была просто отвратительной, так что вполне очевидно, что шеф Буш среагировал на выходку Чипа подобным образом. Никто из обитателей замка не хотел, чтобы с мальчиком случилось что-то плохое.       Наконец, за следующим поворотом показались двери, ведущие в кухню. Они были слегка приоткрыты, и через образовавшийся проём в темноту коридора лился тусклый свет. Чип, до этого старавшийся идти в ногу с Люмьером, как-то сразу сбавил обороты. Он начал говорить об очень важном деле, которое ему поручила мама, и что наступило то самое время, когда его необходимо выполнить. Но только дураку было не ясно, что ребёнок просто не желает пересекаться с обозлившимися взрослыми.       Люмьер же махнул ему рукой на прощание и вошёл в хорошо прогретое помещение. К его удивлению, там находилась только мадам Поттс. Она методично протирала только что вымытую посуду полотенцем и складывала её в буфет. Немного забавно было видеть её, стоявшей на табуретке — из-за роста женщина не могла дотянуться до верхних полок.       — Добрый вечер, — поздоровался с ней метрдотель и тут же поспешил помочь слезть на пол.       Завидев его, мадам Поттс всплеснула руками и удивлённо охнула. Она сразу забыла обо всех своих обязанностях и легонько приобняла Люмьера за плечи.       — Я узнаю эту бледность и потухший взгляд за несколько миль!       Кухарка с материнской заботой, которую не способен был скрыть даже строгий голос, приложила ладонь ко лбу Люмьера, а затем покачала головой.       — Нет, ну это никуда не годится. А я ведь знала, что мокнуть под дождём — плохая идея. Нет, ни единого слова, — запротестовала она, когда метрдотель попытался вставить слово, — в таком состоянии надо лежать в кровати, а не шататься по замку. Садись, я тебе что-нибудь приготовлю.       — Мадам Поттс…       — Ничего не хочу слышать!       Спорить было бесполезно, поэтому Люмьер сел за стол, накрытый голубой скатертью, и стал ждать. По правде говоря, ему на самом деле захотелось есть. Даже отвратительное самочувствие не могло испортить аппетит. А тем временем кухарка гремела посудой, наливала в чугунный чайник воду и ставила его на огонь, хлопала дверцами шкафчиков и перебегала с места на место с такой скоростью и прытью, что можно было только позавидовать.       Всегда аккуратная и чистоплотная, в накрахмаленном чепчике и повязанном фартуке поверх платья, мадам Поттс была именно тем человеком, который видел в людях только хорошее. Её не волновал возраст, пол или национальность. Ей было всё равно на социальный статус, положение в обществе и на счёт в банке. Любовь и заботу мадам Поттс дарила абсолютно всем, словно каждый человек, попадавший в её поле зрения, тут же становился частью семьи. И хотя у кухарки был всего один сын, её материнский инстинкт говорил об обратном — в замке детей было полным-полно.       — Вы в курсе произошедшего? — поинтересовался Люмьер, потирая пульсирующие виски пальцами.       — Конечно, все только об этом и говорят.       Мадам Поттс слегка улыбнулась и выскочила в соседнее помещение. Спустя минуту вышла с тарелкой супа и поставила её перед Люмьером. Следом поднесла блюдце с нарезанными ломтями хлеба.       — Ешь, остальные только недавно поужинали, еда ещё горячая. А по поводу этой девицы не волнуйся — никаких скандалов не произошло, — кухарка сделала небольшую паузу, села на ближайший табурет и сцепила руки в замок. — Правда хозяин хотел тебя видеть, но не думаю, что он настолько зол.       Метрдотель пожал плечами.       — Покричит и перестанет…       — А вот мне не особо хочется, чтобы он на тебя кричал.       — Да ладно вам, мадам Поттс, ведь не в первый раз.       Женщина лишь вздохнула, и постепенно разговор стал уходить в другую сторону. Люмьер спросил о гостях и об ужине, который пропустил. Ответ его весьма порадовал: господа отобедали слишком поздно, поэтому вместо ужина прислуга распорядилась организовать чаепитие в гостиной. Никаких происшествий за оставшийся день не произошло, разве только в восточном крыле под напором дождя и ветра протекла крыша.       — Когда Когсворт узнал, что никто не сможет залатать её сегодня, у него чуть ли не началась истерика. Пришёл в себя только после трёх кружек чая.       С этими словами мадам Поттс пододвинула к Люмьеру чашку, наполненную до самых краёв. От горячего напитка приятно пахло мятой и лимоном. Был бы ещё и ежевичный пирог, то метрдотель умер от удовольствия.       — Кстати, как он?       — Когсворт? — женщина мотнула головой. — Бедняжка из сил выбился, пытаясь угодить хозяевам. Я говорила ему, чтобы он прекращал это дело, не молодой уже поди. А он только отнекивается. Правда сейчас его в гостиной нет. Должно быть сидит у себя в комнате и подкручивает усы.       Люмьер прыснул от смеха и тут же поморщился. Боль в голове вспыхнула с новой силой. Однако после еды стало чуть полегче. Даже взгляд прояснился.       — Надеюсь, ты собираешься идти спать, — мягко произнесла мадам Поттс, когда Люмьер, рассыпаясь в благодарностях, поцеловал её руку. — Потому что в противном случае я очень расстроюсь, дорогой.       Метрдотель улыбнулся ей и почтенно склонил голову.       — Не смею ослушаться вас, мадам.       Когда он вышел из кухни, то наткнулся на одного из официантов, который утром помогал ему с организацией завтрака. Молодой юноша выпрямился и с жаром пожал Люмьеру руку.       — Месье, вы мой герой! — произнёс он на торжественной ноте и стукнул каблуком об пол. — Мне кажется, что аристократы заслуживают осуждения, если их не удосужились обучить правилам приличия. Ваша храбрость и чувство собственного достоинства не оставили меня равнодушным. Месье Люмьер, если вам понадобиться помощь, то можете всегда позвать меня.       — Merci, Морель.       Распрощавшись с официантом, метрдотель почувствовал нечто похожее на удовлетворение. В последнюю очередь он ожидал, что кто-нибудь поддержит учинённую им выходку. Но всё оказалось как нельзя лучше, и поклонники появились. Но почему-то неприятный осадок остался. Что-то тяжелое давило на сердце, не давало нормально вздохнуть. И, пожалуй, Люмьер догадывался, что должен сделать в ближайшее время.       Проходя через главный холл, Люмьер вдруг остановился и задумчиво посмотрел на парадную лестницу, которая вела вверх вплоть до четвёртого этажа. Белоснежные перила загадочно отражали от себя свет ярко горящих свечей, расставленных вдоль подъёма, отчего казалось, что эта лестница вела прямо в рай. Сделав нерешительный шаг, Люмьер вдруг понял, что не сможет более уснуть в этой жизни, пока не сделает то, о чём думал. Собравшись с силами, он ступил на красный ковёр, коим была покрыта мраморная лестница, и медленно стал подниматься на второй этаж. Ноги слегка подкашивались — не то от болезни, не то от волнения, в голове царила тупая боль, а всё тело нещадно горело, будто метрдотель целый день проходил под палящим солнцем.       «Не мешало бы сходить к доктору, — подумал он, преодолевая балкон второго этажа и поднимаясь ещё выше. — Хотя у нас в замке его нет. К кому я собрался идти?»       Люмьер остановился на лестнице и вновь потёр виски. Если он собирался сделать то, что хотел, ему нужно было собраться с мыслями. Но мозги словно расплавились… «Как будто воск, — пронеслось в голове, и Люмьер усмехнулся собственным мыслям. — Может быть и воск, но о чём я вообще думаю? У меня начинается бред?»       Именно на третьем этаже, не так далеко от спальни хозяев, располагалась комната дворецкого, которого можно было позвать в любую минуту, даже посреди ночи. Люмьер отлично знал дорогу к этой широкой двери из красного дерева. К ней даже была прикреплена табличка с выгравированными фамилией и инициалами мажордома. Но тогда, тихо ступая по ковру третьего этажа, Люмьер боялся, что ненароком ошибётся дверью и потревожит совсем не того. Однако его приободряла мысль, что хозяева и гости были на втором этаже, поэтому за случайную провинность по шее можно и не получить. Потом метрдотель вдруг подумал, что Когсворта тоже может не быть в его комнате, ведь он, следуя своим строгим принципам, ни на минуту не оставит хозяев на важном вечере, и что лучше будет прийти к нему завтра. Но Люмьер не позволил себе развернуться назад и убежать с проклятого этажа, какая-то неведомая сила потянула его к заветной двери, убеждая, что друг именно у себя.       Остановившись у самых дверей, он на минуту замер, дабы перевести дух и собраться с мыслями. Сказать, что он волновался — не сказать ничего. Люмьер не мог допустить, чтобы из-за его провинности пострадал дворецкий, который всё это время просто из кожи вон лез. К тому же расстались они не на самой приятной ноте, поэтому совесть и стыд потихоньку тянули свои скользкие ручонки к шее Люмьера, не давая сделать полноценный вздох. Уже собираясь позвать друга, метрдотель в последнюю секунду замолк, вспомнив, что сначала надо постучать — в такие моменты он даже забывал о простых правилах приличия, а ведь ещё надо подобрать слова… Постояв с пару минут под дверью, он всё же решился на отчаянный шаг и несколько раз ударил костяшками пальцев по гладкой деревянной поверхности. Руки предательски задрожали, отчего стук получился едва слышимым даже в пустынном коридоре. Зажмурившись от страха, Люмьер несколько секунд простоял в мёртвой тишине, пока с той стороны двери не послышался слегка недовольный голос дворецкого:       — Кто там?       — Когсворт… — позвал его Люмьер хриплым голосом. — Это я. Нам… нам надо поговорить.       Сердце стучало как бешенное, будто метрдотель только что пробежал мили две, не меньше. Глухой, частый стук отдавался прямо в уши, отчего пришлось хорошенько поднапрячь слух, чтобы расслышать фразу.       — Я сейчас немного занят. Давай оставим разговор на завтра?       — Знаешь, мне сейчас так плохо, что до завтра я, может быть, и не доживу. А писать предсмертную записку как-то неохота.       За дверью послышался тяжёлый вздох.       — И у этого человека ещё хватает наглости шутить…       — Mon ami, ну внемли словам раба Божьего. Не оставляй во грехе, – Люмьер опёрся ладонями об дверь, надеясь, что она открыта, но та не поддалась.       — У меня нет времени на спектакль, — послышался в ответ раздражённый голос. — Спокойной ночи!       На некоторое время за дверью вновь воцарилась тишина, которую Люмьер так боялся услышать в ответ. Развернувшись лицом к коридору, он прислонился спиной к двери и упёрся в неё затылком.       — Ты можешь уделить мне несколько минут, пожалуйста?       В ответ всё также было молчание, лишь едва слышимый звук шагов долетел до слуха. В груди больно защемило от обиды, и Люмьер готов был уже заорать от негодования, как вдруг дверь, на которую он надавил всем телом, резко распахнулась. Грохот, с которым метрдотель ввалился в комнату, был настолько громким, что его услышали даже гости.       Упав навзничь на деревянный пол просторной и ярко освещённой комнаты, Люмьер тут же увидел Когсворта, озадаченно смотревшего на него сверху вниз. Вид у последнего был заметно потрёпанный, хотя дворецкий и был из людей аккуратных. Он славился среди обитателей замка своими педантичностью и пунктуальностью. Слегка взъерошенные тёмные волосы, круги под глазами, оттопыренный воротник сорочки, которая, к большому удивлению, не была закрыта ни жилетом, ни камзолом. Такие детали во внешнем виде говорили только об одном — Когсворт чем-то весьма и весьма обеспокоен, что и послужило причиной для Люмьера первым нарушить неловкую тишину.       — Кхм, старина, я пришёл сказать тебе, — он немного приподнялся на локтях, — что я очень сожалею о том, что произошло сегодня утром. Понимаешь, мне пришлось…       — То есть ты сожалеешь? Серьёзно? — перебил его Когсворт, недовольно скрестив руки на груди.       — Да, очень! — подтвердил Люмьер, кивнув для убедительности несколько раз. — Понимаешь, мне довелось…       — Может ты встанешь? — снова перебил его собеседник.       И правда, приносить свои извинения, лежа на полу — не самый лучший вариант для примирения. Снова кивнув в знак согласия, Люмьер поспешно поднялся с пола и слегка отряхнул свою одежду. Когсворт, в отличие от него, так и продолжал стоять на месте.       — Слушай, дружище, — повторно начал свою речь Люмьер, потирая рукой ушибленный затылок. — Я хочу поговорить с тобой по поводу сегодняшнего: мне очень жаль, что так вышло. Нет, это правда! Я целый день думал только об этом. До того измучался — глаз не сомкнул.       — Да что ты говоришь? И о чём же ты думал? — мажордом, казалось, специально перебивал на полуслове, не давая сосредоточиться.       Замолкнув на пару секунд, Люмьер вспомнил разговор в коридоре. Нет, это была вовсе не ссора. Скорее краткий диалог двух людей, чьи мнения кардинально различались. Один считал, что достоин большего после всего, что произошло в стенах старого замка. Может он и был готов служить верой и правдой, но не до такой степени, чтобы терпеть нападки со стороны высокопоставленных лиц. Другой же думал совершенно иначе, считая, что будь ты хоть часами на деревянных ножках, слово хозяев — закон, а значит его надо соблюдать даже под страхом смерти. И только Богу было известно, кто в этой ситуации оказался прав. Но всё же Люмьер, как ни странно, почувствовал укол совести. Он не жалел о содеянном, и в то же время ему было стыдно. Не перед гостями, не перед хозяевами, а перед Когсвортом, для которого подобная выходка могла стать настоящим ударом.       — Я думал о том, — стыдясь посмотреть собеседнику в глаза, Люмьер отвёл их в сторону и уставился куда-то в угол комнаты, — что поступил сегодня как последняя скотина. Прекрасно понимаю, что своим ужасным поведением лишь расстроил тебя ещё больше, оскорбил или, возможно, даже задел за живое. Я удивлён, что ты не врезал мне тогда, хотя и следовало бы, — он перевёл взгляд на друга. — Когсворт, мне действительно жаль, что всё так вышло. Пожалуйста, прости меня.       После сказанных слов, глаза дворецкого словно засияли от радости и удивления. Притворяясь, что плохо расслышал последнюю фразу, он попросил повторить её ещё раз, но чуть громче. Люмьер покорно выполнил просьбу.       — Неужели ты просишь у меня прощения?! — воскликнул Когсворт, едва заметно улыбаясь. — Ну разве мне это не снится? Люмьер извиняется передо мной! Надо срочно всем рассказать, а то ведь не поверят.       — Если бы это не было настолько важным, даже слова бы не сказал.       Дворецкий медленно прошёл вглубь комнаты и сел за широкий письменный стол, который едва не проваливался под весом стопок книг и бумажных листов. Пригласительного жеста не последовало, поэтому Люмьер так и остался стоять около распахнутой двери.       — Если бы для тебя это было важным, — Когсворт обмакнул перо в чернильницу, — ты бы заткнулся сегодня утром и не заставил меня краснеть перед хозяевами и гостями.       — Тебе сильно досталось?       — Не так сильно, как достанется одному очень нехорошему человеку. Надеюсь, из кабинета хозяина тебя не вынесут ногами вперёд.       — И на том спасибо.       В комнате снова воцарилось молчание, лишь слышен был равномерный стук часов, покоившихся на деревянном бюро. На удивление, шум дождя здесь слышен не был, хотя причиной тому могли быть занавешенные тёмно-красные шторы, так идеально вписывающиеся в интерьер спальни дворецкого: широкая кровать, накрытая красным покрывалом, обои и картины с выделяющимися багровыми тонами, мебель, обитая тканью такого же цвета. Порой Люмьер жалел, что десять лет назад подарил другу позолоченный портсигар — до того Когсворт был предан любимому цвету. Сам мужчина, казалось, уже и не замечал метрдотеля, поскольку задумчиво смотрел на свой письменный стол и, по-видимому, был глубоко погружен в тяжёлые мысли.       — Ладно, ты уж извини, что я отнял у тебя время, — тихо произнёс Люмьер, переминаясь у двери с ноги на ногу, — просто я не мог не прийти…       Дворецкий что-то промычал в ответ, но поворачиваться не стал.       — Не буду тебя отвлекать. Доброй ночи.       Не желая больше задерживаться, метрдотель перешагнул через порог комнаты и отправился обратно вниз. Единственным правильным решением мог быть только долгий сон, поскольку прогуливать работу на следующий день было просто непозволительной наглостью.       — Люмьер, погоди! — раздалось сзади.       Это был Когсворт. Нервно заламывая себе руки, он пригласил друга обратно к себе, объяснив это тем, что ему необходима помощь. Усадив Люмьера в глубокое кресло, он прикрыл входную дверь, чтобы в нагретую комнату не проникал сырой воздух, и уселся рядом с ним на невысокий стул. На просьбу поведать о случившемся, он сначала никак не среагировал, наоборот, говорил о тех вещах, которые мало интересовали собеседника: как прошёл сегодняшний обед, что сейчас делают гости и так далее. Видно было, что дворецкий очень волновался, но Люмьер не смел перебивать его, а лишь молча дожидался своей минуты.       Наконец Когсворт собрался с духом и поделился с Люмьером тем, что, как он потом сказал, так долго носил в себе. Видимо, дворецкий долгое время прокручивал те самые фразы в голове, поскольку говорил чётко и без запинки, будто выучил эту речь наизусть.       — Понимаешь, ещё задолго до того, как заклятие пало, я думал об этом. Кучу раз я силился схватиться за перо и описать на бумаге все те мысли и чувства, которые рождались при возникновении их образов в голове или всплывавших воспоминаниях. Много лет я хотел написать своей семье, но каждый раз находил какое-либо оправдание своему бездействию и вновь прятал исписанную бумагу в ящик, — Когсворт кивнул в сторону письменного стола. — С двадцати шести лет я работаю в этом замке и каждый год, стоя у окна, я понимал, что если не напишу им, то потеряю уже насовсем. Но, как ты можешь догадаться, ни одного законченного письма на моём столе так и не оказалось…       — Ну-ка погоди! — аккуратно вмешался Люмьер, потрясённый таким ходом событий. — Но ведь тебе уже давно за пятьдесят, то есть ты ни разу за всё это время не отправлял домой весточку?       — Именно, — подтвердил дворецкий, горько усмехнувшись. — Хороший я семьянин, не правда ли? Каждую ночь, прежде чем уснуть, думал о них: о сестре, о родителях — эти дорогие мне люди казались какими-то отдалёнными и как будто вовсе не родными. К своему ужасу я даже иногда забывал, как они выглядят! А потом это заклятье… Я никак не мог поверить в то, что держать перо будет целым подвигом и почти окончательно забросил это дело, лишь изредка карябая на листке плохо разбираемые закорючки. Что ж поделать, если я не верил в счастливый исход? Мне навеки предстояло быть каминными часами, а значит и любая связь с семьёй была для меня под запретом.       — Но ведь остальные всё равно переписывались со своими близкими, Когсворт! — не удержался метрдотель, удивлённо всплеснув руками. — Бабетта писала своей семье, Анжелика, мадам Поттс переписывалась со своими подругами. Да много кто ещё не впадал в отчаяние.       — Да откуда тебе это знать? Уж всё-то ты высмотришь и вынюхаешь!       — Ну как тебе сказать? — Люмьер добродушно улыбнулся. — Я ведь их и писал, только под чутким руководством остальных, конечно же. У кого-то не было рук, кто-то не умел читать и писать… Короче, сам понимаешь. К тому же у нас был Ля’Плюм. Он, конечно, не особо разговорчив, но договориться с ним можно.       — Надеюсь, с ним сейчас всё хорошо.       — Собирался переехать в Париж…       Когсворт кивнул с пониманием, а затем ещё сильнее взъерошил короткие волосы. Без парика он выглядел несколько необычно. Даже помолодел.       — Тогда как вы умудрялись провернуть всё это так, чтобы письма попадали на почту?       — Ну… это долгая и забавная история. Ты обязательно знал бы её, если писал письма родне. Неужели тебе действительно не казалось надобным связываться с ними?       — Именно так! Кому я нужен был таким? Да если бы они увидели меня, хоть одним глазком, тут же бы убежали подальше. Разумеется, я скучал по ним и скучаю до сих пор…       Когсворт запнулся и уставился в пол. Метрдотель готов был поклясться, что не будь его здесь, то мажордом несомненно бы разревелся. Нет, не всплакнул бы, а конкретно заплакал в голос, прямо как маленький ребёнок. Так долго не связываться со семьёй, жить на достаточно большом расстоянии от родного дома и ни разу не посидеть за ужином у семейного очага, не видеть родные лица так долго, что они понемногу начинают улетучиваться из памяти — не это ли одно из самых страшных наказаний в этом мире? Поступок друга показался Люмьеру ужасно глупым и необдуманным, ведь Когсворт сам обрёк себя на эти переживания, а теперь мучается от них и не знает, как избавиться.       — Я понимаю, что родители, скорее всего, уже давно не в этом мире, — дворецкий вздохнул настолько тяжело, что сердце Люмьера невольно пропустило удар, — и от этой мысли жить становится просто невыносимо.       — Mon ami, нельзя позволять мрачным мыслям одерживать победу. Что мешает тебе сейчас написать и отправить это злосчастное письмо? Ведь ещё не поздно исправить свою оплошность.       — Я боюсь, Люмьер!       Друг обречённо махнул рукой, поднялся на ноги и подошёл к письменному столу. Вытащив белый конверт, уже перевязанный бечёвками, с печатью и указанными адресами из груды остальных бумаг, он протянул его метрдотелю, тоже поднявшемуся с кресла, и отошёл к окну. Не оставалось никаких сомнений, что это именно то письмо, о котором они и говорили.       — Ты всё-таки смог его написать! — воскликнул Люмьер, подняв взгляд на Когсворта, стоявшего к нему спиной. — Тогда почему ты всё равно боишься?       — Я долго не писал семье, слишком долго. Мне страшно потому, что они просто не станут его читать, а разорвут и выбросят, либо ответ придёт совсем не тот, который я ожидаю, или не придёт совсем. Я написал там, в письме, что глубоко раскаиваюсь за свой эгоизм, но простят ли они меня? Дадут второй шанс?       Держа заветное письмо, Люмьер подошёл к поникшему головой дворецкому и положил свободную руку тому на плечо, по-дружески сжав его.       — Знаешь, я давно признал, что ты намного умней меня, — он улыбнулся собственному откровению, — но порой я просто поражаюсь твоей глупости. Или у гениев это в порядке вещей?       Собеседник вновь пробурчал что-то неразборчивое.       — Когсворт, посмотри на меня, — мягко попросил Люмьер, когда друг, казалось, хотел спрятать своё лицо.       Оно и понятно, ведь тёмные глаза мужчины уже блестели от наворачивающихся слёз. Бедняга так долго хранил всё это в себе, спрятавшись за маску безразличия, что сейчас он просто не мог больше сдерживаться.       — Ну с чего ты решил, что они так поступят? Это же твоя семья, друг мой, а разве родные люди не смогут простить? Могу поспорить, что они даже и не обижались на тебя, а просто также, как и ты, очень скучают по тебе и ждут твоего письма. Хотя, если ты и не согласен со мной в этом плане, то я с точностью заверяю, что они также дадут второй шанс тебе, как ты дал его мне, — Люмьер запнулся и с сомнением добавил, — ведь дал, правда?       Когсворт раздражённо закатил глаза и цокнул языком.       — Нет ничего зазорного или постыдного в том, что человек просит прощения, пусть даже через такой большой промежуток времени.       — А вдруг они… посмеются? — грустно, но всё же с надеждой в голосе спросил мажордом.       — А вдруг нет? — добродушно парировал Люмьер, улыбнувшись другу. — В любом случае ты не узнаешь, пока не попробуешь. Пусть даже они и не ответят, но ты уже будешь знать об этом и перестанешь мучить себя, разве я не прав? Вот, возьми, — он протянул конверт, на который, неожиданно для двоих собеседников, упал вечерний луч света, прорвавшийся через шторы.       Дождь наконец-то закончился, и небо постепенно рассеивалось от грязных туч. Наконец-то гроза прошла, а вместе с ней с души словно свалился камень. Удовлетворённый таким поворотом событий, Люмьер направился к дверям и, остановившись у выхода, обратился к Когсворту:       — Старина, обещай мне одну вещь…       Встретив заинтересованный взгляд дворецкого, он продолжил:       — Завтра же утром, как можно раньше, ты спустишься вниз вместе с этим письмом и положишь его в ящик для почты. У тебя есть семья, недотёпа, а это одна из самых дорогих вещей в мире.       — Обещаю, дружище! — произнёс Когсворт, как следует обдумав слова собеседника.       Он сделал несколько шагов вперёд, чтобы хоть как-то поблагодарить друга, обнять или хотя бы пожать ему руку, но тот уже скрылся в темноте коридора, напоследок пожелав доброй ночи.       И вот Люмьер уже снова лежал в кровати, наблюдая, как догорает маленькая свеча на его письменном столе. Он думал о прошедшем дне и о Когсворте, чья история оставила глубокий след в душе метрдотеля. А ведь сколько ещё таких, как дворецкий, жило в этом замке, чья судьба была покалечена из-за заклятья? Кто ещё умалчивал о своих душевных терзаниях, стесняясь раскрыться своим друзьям? Люмьер не мог дать ответа ни на один из многих вопросов, крутившихся у него в голове. Но всё же он надеялся, искренне желал, чтобы совсем скоро над всеми ними рассеялись грёзы, и засветило солнце.