У подножья жизни

      В замке постоянно играла музыка. Каждый день, как только часы отбивали полдень, в коридорах пятого этажа любой мог услышать обрывистые мелодии или же целую композицию, если у старательных музыкантов доходило дело до обширных репетиций. Духовые и клавишные, струнные и ударные — этих инструментов было в достатке, и у каждого был свой хозяин. Маэстро Каденца души не чаял в клавесине, толстяк Жан постоянно носился со здоровенной трубой, а Файфа было и вовсе не отлепить от маленькой флейты.       Целыми днями он только и делал, что «насвистывал» на ней не то весёлые, не то заунывные мелодии. Порой от него не требовалось даже слов, чтобы поделиться с другими своим настроением. Стоило только немного поиграть на флейте-пикколо, и тут же всё становилось на свои места. Но в один из дней Файф и вовсе не притронулся к своему инструменту. Даже больше — он, спустя столько дней кропотливых репетиций, попросту оставил главное дело своей жизни в покое и вышел подышать свежим воздухом. По крайней мере, так показалось на первый взгляд.       Худой, ссутулившийся, с поникшей головой он появился на восточном балконе и устроился на одной из лавочек. По правде говоря, на него и никто не обратил особого внимания. В этом месте слуги отдыхали в перерывах между работой, поэтому никому из присутствующих не было никакого дела до придворного музыканта. Файф же наблюдал за остальными исподлобья, то и дело заламывая себе руки. Он даже успел раз десять пожалеть о том, что вообще затеял это дело, но всё же отступать был не намерен.       — Месье, можно вас на пару слов?       Мужчина слабо улыбнулся, когда Люмьер обратил на него своё внимание. Метрдотель оказался на балконе совершенно случайно — он искал Бабетту, но, к сожалению, так и не смог её найти. Зато Жаме, у которого в этот день было особенно хорошее настроение, с жаром рассказывал захватывающую историю из своей жизни. Из неё мало что удалось понять, кроме того, что при попытке убежать от разъярённого собутыльника, Жаме перепутал входные двери с дверцами шкафа.       — А когда я понял свою ошибку, — говорил он, важно покуривая самокрутку, — то без страха выпрыгнул в окно. И знаете, сделал это так искусно, даже цветы в горшках не поломал. Пока летел, сделал кувырок и приземлился прямо на ноги.       Скорее всего, в словах лакея лжи хватало с лихвой, но слушать всё равно было интересно. Поэтому Люмьер решил провести оставшееся время отдыха вместе с остальными.       — Доброе утро! — он хлопнул музыканта по плечу и сел рядом на скамью. — Давно же вы не выходили в свет.       — П-правда?       Файф вжал голову в плечи и ссутулился ещё больше. Он не был с Люмьером в крепких дружеских отношениях, поэтому доброжелательность и открытость последнего ввели его в небольшой ступор.       — Да, познаёте все таинства музыкального искусства с таким упорством, что я начинаю даже завидовать. Мне бы ваше трудолюбие, дорогой друг. А то в последнее время уж слишком много работы. Вот видите? До того набегался за это утро, что забыл взять перчатки!       Люмьер похлопал по карманам камзола, затем прощупал жилет, но пропажу так и не нашёл.       — Sacre dieu! — воскликнул он и покосился на дворецкого. — Когсворт мне голову оторвёт. Впрочем, я и сам не могу позволить себе подавать завтрак без перчаток. Так что вы хотели?       — Вообще-то мне необходим совет, но если вы спешите, то…       — Нет-нет!       Метрдотель протестующе замахал руками, когда Файф стал подниматься на ноги. Музыкант начал было отнекиваться, но затем вновь оказался на скамье и принялся объяснять причину своего беспокойства. Говорил он мало и будто через силу, так что в какой-то момент Люмьеру пришлось оказаться не в роли собеседника, а участника допроса. Но, в конце концов, он понял, к чему идёт разговор и хлопнул себя по бедру.       — Ах, mon ami, мне стоило догадаться раньше. Ну конечно же в этом деле замешана женщина, а? Cherchez la femme!       Он игриво улыбнулся.       — Да, что-то в этом роде, — Файф посмотрел по сторонам, чтобы удостовериться, что разговор никто не подслушивает. — Понимаете, месье, мне нужна помощь. Я не специалист в подобных делах, даже не любитель. А вы производите впечатление человека, который разбирается в противоположном поле.       — Глаголете истину, но для начала я должен быть в курсе объекта вашей безумной страсти. Кто эта счастливица?       Когда музыкант чуть ли не шёпотом назвал имя своей возлюбленной, Люмьер не поверил собственным ушам. Чуть не лишившись дара речи, он попросил повторить сказанное ещё раз. Файф подчинился, однако по его лицу стало ясно лишь одно — он уже глубоко пожалел о содеянном.       — Анжелика?! — воскликнул метрдотель, даже не замечая, что привлёк внимание остальных. — О боже, скажите, что это просто шутка! Хотя нет, — не дождавшись ответа, он подскочил на ноги и схватил собеседника за руку, — ничего не говорите. Когда дело касается любви, для шуток просто не остаётся места. Идёмте скорее.       — Но я…       Файф, будучи человеком неразвитым физически, не имел возможности вырваться из цепкой хватки. Поэтому послушно поднялся и последовал за Люмьером прочь с балкона.       — Нет времени, дружище. Мы должны действовать!       Под словом «действовать» метрдотель имел в виду три вещи. Во-первых, дать парочку советов, которые помогают в общении с прекрасными дамами, во-вторых, рассказать своему «ученику» о плюсах и минусах отношений с такой девушкой, как Анжелика, и в-третьих, искренне ему посочувствовать. Один из лестничных пролётов пустовал, поэтому Люмьер решил остановиться именно на нём. В конце концов, скоро предстояло вновь браться за работу, и времени было в обрез.       — Итак, в первую очередь хочу заметить, что вы встали на скользкий путь. Отношения — это вам не на кларнете играть.       — На флейте, — поправил собеседника Файф, поскольку не любил, когда к его инструменту относились с пренебрежением.       — Да хоть на арфе! Важно лишь то, что предстоит серьёзная работа над собой, выдержка и нехилое мужество, — Люмьер важно подбоченился. — Чтобы понравиться даме, вы должны быть готовы убить свирепого льва голыми руками.       — А можно я просто сыграю для неё?       — Отличная идея, месье. Да, женщины любят слушать серенады в свою честь. Но музыку вы должны оставить для более интимной обстановки. Вы ведь понимаете, о чём я?       Метрдотель хитро улыбнулся и шевельнул бёдрами. Вид у него был такой, словно он уже и сам собирался идти завоёвывать сердце Анжелики. Когда-то ему довелось быть с декоратором замка в довольно близких отношениях, но потом что-то пошло не так. Девушка была очень капризной, требовала к себе постоянно внимания и, конечно же, просто терпеть не могла, когда Люмьер проявлял интерес к другим особам. Не удивительно, что в конечном итоге влюблённые расстались. И хотя инициатором такого решения была именно Анжелика, никто не сомневался, что больше всего пришлось страдать тоже ей.       — Да, наверное, — Файф почесал затылок. — А что же мне сейчас делать? Как ей понравиться? Она не обращает на меня никакого внимания.       Люмьер смерил его внимательным взглядом.       — Для начала выпрямитесь. Мужчина должен быть виден издалека.       После того, как просьба была выполнена, он отошёл на несколько шагов и посмотрел на музыканта. Стоило признать, что выглядел тот очень даже ничего.       — Отлично! Ну, с фигурой у вас всё в порядке, внешность привлекательная, одеваетесь вы тоже со вкусом.       — Хм, спасибо, — Файф опустил взгляд в пол и слегка покраснел.       — Теперь поговорим о манерах. Для начала…       Однако уроки пришлось оставить до более удобного случая. По лестнице спускался Когсворт. Напевая себе под нос что-то наподобие марша, он методично преодолевал ступеньку за ступенькой. А его воинственный вид говорил только об одном — пора приступать к работе. Заметив собеседников на одном из пролётов, дворецкий нахмурился и постучал ногтём по циферблату карманных часов.       — Хватит прохлаждаться, Люмьер. Хозяева скоро прибудут на завтрак, а ты, как всегда, не готов.       Метрдотель раздражённо закатил глаза, но перечить не стал. Договорившись о следующей встрече, он похлопал Файфа по плечу и переключил всё внимание на Когсворта.       — Да, дорогой друг, только ты в нашем замке делаешь всё… вовремя.       — Давай за работу.       — Конечно, только дождусь, пока ты спустишься сюда, и мы пойдём вниз вместе. Хочу также идти в ногу со временем.       Когсворт тяжело вздохнул.       — Как же мне надоели твои каламбуры, кто бы только знал.       Натянув на лицо маску безразличия, он прошёл мимо и стал спускаться ещё ниже. Люмьер последовал за ним.       — Видите, Файф, — крикнул он напоследок, — время уходит! Я должен спешить.       Снизу послышалось недовольное бормотание. Впрочем, как всегда.       Хотя Люмьер по своей натуре и был человеком беззаботным, чуть ли не каждый день ему приходилось сталкиваться с проблемами. И большинство из них как раз требовали той ответственности, которую метрдотель постоянно пытался избегать. Людей становилось всё меньше и меньше, поэтому никто не удивлялся работе лакея в конюшне или горничной в саду. Так что к концу лета Люмьеру приходилось не только заниматься своими основными обязанностями, но и разжигать камины в господских комнатах, колоть дрова в кухню и даже доставлять письма на городскую почту, когда переписка хозяина с важными лицами не требовала задержек. С таким богатым расписанием дел на сутки, времени на нормальный отдых почти не оставалось. Всё, что делал Люмьер после работы, так это без сил падал на кровать и засыпал в ту же минуту. О том, чтобы подольше посидеть с друзьями за чашкой чая или чего-нибудь более крепкого, просто не было и речи. А что касается Бабетты, то видеть её доводилось в лучшем случае один раз в день, и то издалека.       У девушки также было полно забот, и испытывать смертельную усталость ей доводилось не реже, чем любому другому слуге. Именно поэтому Люмьер, встретив её однажды в компании других горничных, не придал большого значения тем переменам, что произошли с любимой.       — Bonjour, mesdames.       Под восторженный женский смех метрдотель склонился в приветственном поклоне.       — Могу я рассчитывать хоть на минутку разговора с моей милой и дорогой…       — Если только это не затянется на целый час, — устало произнесла Бабетта, а затем обратилась уже к подружкам. — Идите, девочки. Я вас догоню.       Как только толпа хихикающих девушек скрылась за поворотом, Люмьер попытался поцеловать возлюбленную, но та аккуратно закрыла его рот ладонью.       — Давай не сейчас, — она виновато опустила глаза. — Что ты хотел?       Такой вопрос выбил метрдотеля из колеи. Разве он недостаточно ясно показал, что желал простого поцелуя? Может быть, он и не создавал впечатление верного своей любви человека, но по Бабетте ему доводилось скучать всё чаще и чаще.       — Провести время с тобой, конечно же. Ты свободна сегодня?       Девушка мотнула головой.       — А завтра?       — Тоже. Очень много работы, извини.       — Ладно, тогда оставим все нежности до более удобного случая, да?       Люмьер всё же умудрился поцеловать руку возлюбленной. Бабетта протестовать не стала, но напряглась ещё сильнее. Ей словно не терпелось убежать куда подальше. Такое поведение не укрылось от глаз метрдотеля, и он стал лихорадочно вспоминать всё, что произошло за последние дни. Мог ли он сотворить нечто такое, что обидело девушку? Вроде бы, нет.       — Что-то случилось?       — Нет, всё хорошо, — Бабетта вымученно улыбнулась. — С чего ты это взял?       — Просто ты выглядишь несколько…       Люмьер попытался подобрать правильные слова, которые бы точно не обидели любимую, но в один миг мысли его оборвались. На левой руке Бабетты, которую та всё время разговора прятала за спину, красовался синюшный кровоподтёк. Он находился чуть повыше кисти, чётко выделяясь на бледной коже.       — Я защемила её дверью, на выходе из своей комнаты, — объяснила девушка, когда метрдотель аккуратно взял её руку. — Знаю, мне стоит быть осторожнее, но тогда я очень спешила. Не бойся, — поспешно добавила она, — мне почти не больно. Всего лишь маленький синяк…       — Ничего себе маленький! Может отвезти тебя в город? Врач там, конечно, не ахти, но перевязку сделает.       Бабетта отказалась, заверяя это тем, что всё с ней будет нормально, а сейчас ей надо бежать. Потом немного смягчилась и погладила Люмьера по щеке.       — Я пойду, ладно? До встречи.       Стоило ли говорить, что полноценное свидание произошло ещё очень нескоро?

***

      Трудно поверить, но как только кому-нибудь из прислуги срочно требовалось поговорить с дворецким, последнего приходилось искать по всем этажам замка. Вездесущий Когсворт, у которого вся жизнь была рассчитана по минутам, тут же исчезал из общего поля зрения. А спрашивать о нём у других стало и вовсе бесполезным занятием — все были только рады отдохнуть от капризов мажордома.       Конечно, Люмьер уже давно мог оставить попытки найти Когсворта в вечернее время. Всегда ведь можно обратиться к нему утром, правда? Но ситуация не требовала отлагательств, и Люмьеру ничего не оставалось, как пуститься на поиски друга. Метрдотель забежал в кухню, которая оказалась битком набитой голодными слугами, поднялся на третий этаж и постучался в комнату дворецкого, но ответа так и не получил, заглянул в библиотеку, в кабинет хозяина, в столовую, но везде его ждала неудача. Когда же он смекнул, где ещё мог быть Когсворт, быстрым шагом отправился обратно вниз.       Сердце в груди билось гулко и часто: не то от бесконечных перемещений по замку, не то от волнения. Дыхание то и дело перехватывало, поэтому Люмьер иногда сбавлял темп, а затем, когда тревога брала верх над всеми остальными чувствами, вновь ускорялся. Такого сильного душевного потрясения он не испытывал уже давно. Даже не смог подобрать никаких толковых слов, когда с грохотом вбежал в общую комнату для прислуги и встретился взглядом с лучшим другом.       — Люмьер? — дворецкий поставил чашку на кофейный столик и вытер платком намокшие усы. — В следующий раз можешь хлопать дверью ещё громче, и тогда нас с мадам Поттс хватит сердечный приступ.       В помещении было тепло, даже жарко, хотя и был растоплен только один камин. Второй же скрывался во мраке неосвещённой части комнаты. Друзья метрдотеля расположились на широкой софе у самого огня и, видимо, просто прекрасно проводили время, беседуя о бытовых вещах с присущим для пожилых людей спокойствием. И хотя слух у этих двоих постепенно ухудшался, оба не на шутку перепугались, когда входная дверь чуть не слетела с петель.       — Pardon, — извинился Люмьер и ринулся собирать с пола столовые приборы, которые кухарка нечаянно скинула с подноса, — не хотел беспокоить вас, но у меня срочное дело.       Когсворт хмыкнул, но ничего не сказал. Он казался настолько измученным и совершенно разбитым, что под конец дня сил на ругань попросту не оставалось. Удивительно только, как вообще он умудрялся стоять на ногах после утомительной беготни по замку. На его фоне мадам Поттс выглядела гораздо лучше, хотя постоянная усталость не пощадила и её. Завидев обеспокоенный взгляд метрдотеля, она аккуратно коснулась его руки.       — Что-то серьёзное?       — Скорее да, чем нет, — Люмьер достал из внутреннего кармана камзола запечатанный бумажный свёрток, и протянул его мажордому. — Оно пришло вечерней почтой, но я не мог допустить, чтобы оно лежало с другими посылками до следующего дня. Это тебе, дружище. На нём твоя фамилия.       Какое-то время Когсворт не моргая смотрел на толстенное письмо, словно видел такую штуку впервые в жизни. Затем медленно поднялся на ноги, взялся дрожащей рукой за свёрток и развернул его к себе лицевой стороной. В глазах появился нездоровый блеск, когда вместо уже привычного французского на бумаге оказались выведены слова на родном языке. Когсворт мотнул головой, будто не веря в происходящее, затем ещё раз прочёл надпись и шумно втянул в лёгкие воздух. От шока он даже забыл, что такое дышать.       — Всё хорошо, мой дорогой?       Мадам Поттс тоже поднялась на ноги, готовая в любую минуту помочь дворецкому, если тот упадёт в обморок. Вместе с Люмьером, они проследили за тем, как друг вышел в коридор, и только потом переглянулись. Никто из них не решился заговорить первым, и долгое время они просто молчали. Кухарка знала о проблеме Когсворта, и то чувство тревоги, одолевавшее метрдотеля, передалось и ей.       Конечно, письмо было адресовано вовсе не им, но на душе от этого легче на становилось. Пожалуй, в тот момент старым друзьям вновь довелось испытать чувство глубокой привязанности друг к другу. Им так долго довелось прожить с общим несчастьем, что даже теперь проблема одного становилась головной болью для остальных.       — Мне кажется, что ещё немного и я сама лишусь чувств, — мадам Поттс села обратно на софу и сложила руки на коленях. — Дай Бог, чтобы всё было в порядке.       Люмьер же подошёл ближе к огню и стал смотреть на пляшущие в нём языки пламени. Он хотел как-то поддержать разговор, сказать, что всё будет хорошо. Но в такие тревожные минуты ожидания очень сложно подобрать подходящие слова. А между тем кухарка продолжала говорить. Видимо, сидеть в полнейшей тишине для неё становилось просто невыносимым занятием.       — Как же это ужасно, правда? Я имею в виду всю эту историю с Когсвортом. Он производит впечатление очень умного человека. Почему он молчал все эти годы? Неужели не мог поделиться своим горем с нами?       — Спросим у него, как только всё это закончится.       — А если в письме написано что-то плохое? Он же не…       Мадам Поттс замолчала и промокнула платком повлажневшие глаза. Люмьер догадался, что именно она хотела сказать, и у него защемило сердце. Он тихонько откашлялся, чтобы избавиться от неприятного чувства першения в горле, потом сел рядом с женщиной и не сильно сжал её пухлую руку. Можно пережить всё, что угодно, но видеть опечаленную мадам Поттс было невыносимо.       — В любом случае, у него есть мы, — метрдотель поймал на себе взгляд голубых глаз и увидел в них искру надежды. — И Когсворт это понимает, уж поверьте мне. Мы все — одна большая семья, а значит каждый из нас в ответе за других. Скажем нет отчаянию, ma chérie.       Мадам слабо кивнула, но всё же улыбнулась. В отличие от многих других, ей вполне хватало всего пару добрых слов, чтобы сохранить душевное спокойствие. Вот тогда Люмьер и отметил про себя, что завидным мужеством в этом древнем замке обладали только женщины.       — И потом, — весело добавил он, — наш дворецкий никогда не оставит своего поста раньше времени. Без его криков и нравоучительных лекций я в первый же день камня на камне не оставлю от этого места.       — Да, за тобой постоянно нужен присмотр, — женщина погладила Люмьера по руке. — Как… как у вас дела с Бабеттой? Она в последнее время какая-то мрачная. Вы, случайно, не поссорились?       — Нет, у нас всё в полном порядке. По крайней мере, я не могу припомнить, что сделал что-то такое, что могло бы её обидеть.       — Тебе стоит поговорить с ней.       Метрдотель согласился, но об уже совершенных попытках завести разговор с любимой говорить не стал. Впрочем, этого и не стоило делать. Когда придёт время, Бабетта сама всё расскажет, если действительно возникнет серьёзная проблема. А пока не было абсолютно никаких причин для беспокойства, кроме того, что в дверях комнаты показался Когсворт.       Мадам Поттс ахнула и снова подскочила на ноги. Вытянув руки вперёд, она подошла к дворецкому и положила ладони ему на плечи. В тот момент Люмьер не мог видеть её лица, но чётко представлял всю ту боль, что затаилась в глазах этой добрейшей женщины. Если потребуется, она была готова успокаивать несчастного хоть целую вечность, но тогда слова поддержки звучали всего лишь какие-то мгновения. А затем наступила тишина, в течение которой и мадам Поттс, и Люмьер смотрели на своего друга, затаив дыхание.       На мёртвенно-бледном лице дворецкого, только чудом умудрявшегося всё ещё стоять на ногах, проступил румянец, а по пухлым щекам катились редкие слёзы. Когсворт вовсе не рыдал, но его тяжелое дыхание заставило остальных забеспокоиться. Но лишь на мгновение, потому что губы мужчины растянулись в улыбке. В такой вымученной, но всё же улыбке.       — Всё хорошо, — прохрипел Когсворт, обнимая мадам Поттс. — Они живы, понимаете? Поверить не могу…       Но договорить он не смог, потому что больше не мог бороться с нахлынувшими чувствами. А ещё мадам Поттс настолько сильно сжала его в объятиях, что у него что-то хрустнуло в спине.       — Как же ты нас напугал! — запричитала кухарка сквозь слёзы. — Никогда так больше не делай. Слышишь? Никогда!       Когсворт, безуспешно пытаясь хоть немного успокоиться, молча закивал. Пожалуй, впервые за многие годы его отчитывали подобным образом, как маленького мальчика. Наблюдая за своими друзьями, Люмьер почувствовал, как с сердца будто свалился тяжеленный валун. Даже дышать стало легче. Он не посмел хоть как-то вмешаться в ту идиллию, что возникла между дворецким и кухаркой, которые крепко сжимали друг друга в объятиях, плакали и в то же время смеялись.       — Я так рад за тебя, mon ami, — произнёс Люмьер, когда друг отстранился от мадам Поттс и вытер выступившие слёзы ладонями.       Когсворт снова кивнул, а затем бросился на метрдотеля с радостными воплями. Тот даже моргнуть не успел, как на него обрушился шквал поцелуев. Столько благодарностей в свой адрес Люмьеру ещё не доводилось слышать, тем более от вечно недовольного мажордома. В тот вечер он узнал, что, оказывается, он вовсе не восковой болван и не ленивый плут, а самый лучший, незаменимый и дорогой человек, каких на всём белом свете не сыщешь.       — Как же я люблю тебя, ты даже не представляешь!       В довершении к своим искренним одам, Когсворт громко чмокнул Люмьера в щеку и прижал к себе. Наверное, именно в тот августовский вечер, обмениваясь друг с другом любезностями под счастливый смех мадам Поттс, двое мужчин достигли наивысшего пика их нерушимой дружбы.