Глава 7. Рапира и кнут
2 марта 2020 г., 22:57
Порой тишина просто необходима человеку. Даже лучше сказать иначе: некоторые без малейших колебаний предпочтут провести время в полном одиночестве, вслушиваясь в шелест травы или шум ветра. Уже как-то исторически сложилось мнение, что оставаться наедине с собой, мыслить долго, упорно и не отвлекаться ни на что прочее — признак зрелой личности. Ведь мудрости можно добиться только от тех, кто постоянно ходит с хмурым лицом, говорит кратко, без инициативы, по делу. Именно такие люди, по всеобщему согласию, являют собой прекрасный пример человеческого превосходства над другими тварями земными. Но если у тебя только веселье на уме, душа требует музыки, а сердце любви, то болван ты редкостный, и сложного в тебе ничего нет.
Когда весь мир словно погружался в болотную топь, где не было места ни единому звуку, Люмьер нервничал. Как правило, он тут же начинал говорить, но положение, в котором ему довелось оказаться, этого сделать не позволяло. Дыхание нужно было беречь, потому что иначе выдержать напора со стороны соперника не представлялось возможным. Стараясь унять волнительную дрожь во всём теле, Люмьер чуть склонил голову, оценил свои шансы, а затем быстро сделал выпад вперёд. Лезвие со свистом рассекло воздух и тут же встретило сопротивление. Послышался лязг металла.
***
Всё началось в середине прошлого дня, примерно через час после того, как хозяева отправились на конную прогулку. Погода радовала безоблачным небом, так что слуги, воспользовавшиеся таким удобным случаем для отдыха, разбрелись кто куда. Одни решили погрузиться в сладкую дрёму, другие — провести время на улице, третьи же надеялись урвать что-нибудь съедобное на кухне. Люмьер, у которого в тот день всё шло как нельзя лучше, собирался присоединиться к последней группе людей. Тем более, что на днях мадам Поттс обещала приготовить ежевичный пирог. А отношение метрдотеля к этому блюду было очень даже особенным. Если бы ему довелось отвечать на вопрос о том, какие вещи больше всего дороги его сердцу, то выпечка кухарки заслужила бы почётное четвёртое место. Но по пути на первый этаж Люмьеру довелось столкнуться с Морелем, официантом. Тот, напротив, собирался провести время на свежем воздухе и потому искал компанию. Мужчиной он был приятным, воспитанным, пускай и с резким нравом, а в его приглашении прогуляться и поболтать не было ни капли подхалимства. И тогда планы поменялись. По тропинкам сада бродило ещё человек двадцать, если не больше. Были слышны голоса, смех и собачий лай. Но общую картину тихого и прекрасного места они не нарушали. Даже наоборот, только с присутствием людей всё здесь становилось красочным и ярким. — Эх, вот и подходит к концу лето, — произнёс Морель, деловито зажав дымящуюся сигару между указательным и средним пальцами. — Честно признаюсь, по зиме я совсем не соскучился. — И то верно, — Люмьер ухмыльнулся. — Так когда вы собираетесь распрощаться с нами? — Думаю, до середины осени вы меня ещё потерпите. А затем отправлюсь в родные края. Надо жизнь налаживать. Молодость ведь не будет длиться вечно, верно? Деньги у меня есть, руки и ноги тоже, так что меня здесь ничего не держит. Морель стряхнул пепел на газон и только потом стал озираться по сторонам. Никакому садовнику не понравилось бы, что на его труд, над которым приходилось гнуть спину чуть ли не каждый день, вот так запросто кидают мусор, пускай и такой незначительный. — Но если ничего не выйдет, то так и быть — рвану на фронт. Что там сейчас творится-то? Война идёт или нет? — Кажется, наши опять что-то с англичанами не поделили. — Ах, чёрт их за ногу! — официант комично топнул ногой. — Вот так мы и живём с вами, месье, словно отшельники, ей-богу. Уже гадать приходится, что в мире происходит. Метрдотель сделал глубокую затяжку, а затем начал медленно выдыхать струю едкого дыма. Курил он редко, можно сказать, только по праздникам. Но, когда всё же выпадала такая возможность, старался получать максимум удовольствий. — Здесь и раньше был не проходной двор, а теперь всё стало только хуже. Трудно предположить, сколько времени понадобится на то, чтобы привести окрестности в порядок. Однако есть люди, которым такая жизнь пришлась по душе. — И кто же это? — Жаме, — Люмьер улыбнулся, — вот ему точно не на что жаловаться. Забавный человек, верно? Судя по выражение лица собеседника, тот явно не разделял такого мнения. — Я его почти не знаю, но впечатление о нём сложилось не самое приятное. Не могу сказать, что он мне не нравится. Скорее... безразличен. — И всё же вы говорите об отрицательном впечатлении. — А вы напористый, месье, — Морель облокотился спиной о каменную колонну оранжереи. — С другой стороны от вас у меня секретов нет. У Жаме есть много особенностей, которые не пришлись вашему покорному слуге по душе. Перечислять их я не стану — это удел сплетников. Но о главном скажу. Наш новый лакей слишком много себе позволяет. Сегодня, после завтрака, я отвозил грязную посуду и наткнулся на этого красавца. — И что же? — Как что? Пьяный в стельку! Стоял на вершине лестницы и не мог спуститься. Уж не знаю, что ему там привиделось, но бранился он знатно. Захотелось мне стукнуть его посильнее, только пользы с этого никакой. Ещё будут потом говорить, что я кулаками размахиваю направо и налево. А оно мне надо? Ну, значит, стал подниматься к этому, pardon, ослу, а он на перила свесился и сиганул вниз. Думаю всё, хоронить надо! А он, зараза, почти до самого конца доехал. Только на… Официант прервал свой рассказ и посмотрел на Люмьера, который зашёлся в непрекращающемся кашле. — Ну и ну, неужели табак такой крепкий? Люмьер замотал головой. Стараясь привести своё дыхание в норму, про себя он отметил одну важную вещь — никогда более не вдыхать дым, если собираешься засмеяться. В лёгких неприятно зажгло, а во рту появился горький привкус. Ощущение было не из приятных. — В общем, навернулся он у последних ступенек, — продолжил Морель, когда кашель метрдотеля постепенно перешёл в смех, — поднялся как ни в чём не бывало и пошагал куда-то. Уже хотел идти жаловаться на него, да только времени так и не нашёл. Интересно, где он достал выпивку с утра пораньше? — Может он не ночевал в замке, — предположил Люмьер. — Он практически поселился в городском трактире, а там пиво течёт рекой. Он кивнул группе людей, прошедших мимо по тропинке. Затем с сомнением посмотрел на недокуренную сигару. Теперь курить ему совсем расхотелось. Благо собеседник был настолько поглощён собственными мыслями, что незаметно выкинуть окурок в ближайшие кусты не составило труда. Морель же начал широкими шагами мерить расстояние от одной колонны до другой. — Надо доложить на этого Жаме месье Когсворту. За такое поведение его следовало бы гнать в шею! — Бросьте, mon ami. Нельзя же спускать на человека всех собак только потому, что он любит выпить. Все мы люди… Собеседник хохотнул. — Так я тоже не прочь пригубить. Только почему-то мне совесть не позволяет пьянствовать во время работы, а кое-кому всё сходит с рук. Он замолчал в ожидании ответа. Но Люмьер не удостоил им официанта по двум причинам. Во-первых, ему в последнюю очередь хотелось докладывать дворецкому или хозяину о провинившихся работниках, а именно на это Морель и рассчитывал. Во-вторых, беседа была прервана ещё одним человеком. — Месье Люмьер! — послышался звонкий голос. Мужчины обернулись и увидели молодую девушку, бегущую к ним настолько быстро, насколько позволяли длинные юбки. Это была Жанетта, горничная. На момент заклятия ей только-только минуло за двадцать, так что она без сомнения считалась самой молодой из прислуги. Да, лишние десять лет для девушки не прошли впустую, но поведение её совсем не изменилось. Она всё также громко хохотала, когда ей было весело, могла разреветься на пустом месте или начать капризничать, словно маленький ребёнок. А уж жизненным опытом Жанетта могла похвалиться только перед Чипом. Вместо того, чтобы обогнуть клумбу с розовыми астрами, девушка перепрыгнула её, точно дикая лань. Тяжело дыша, она остановилась рядом с мужчинами и, слегка замешкавшись, поспешила присесть в реверансе. Её раскрасневшиеся щёки и взлохмаченные кудрявые волосы только прибавили комичности к и без того забавной ситуации. — Девочка моя, — произнёс Люмьер, стараясь сдержать улыбку, — куда вы так спешите? Неужели начался пожар? — Нет, — Жанетта устало выдохнула и заправила выбившуюся прядь волос за ухо. — Но кое-что случилось. А я, вопреки уговорам, молчать больше не намерена! Первым не выдержал Морель. Сгораемый от любопытства, он незамедлительно выкинул также недокуренную сигару в заросли жасмина, предварительно затушив её. — Что случилось-то? Девушка смерила официанта недоверчивым взглядом. — Дело касается Фифи… ну, то есть Бабетты. Поэтому, если вы не против, я хочу поговорить только с месье Люмьером. Это очень важно. — Эх, вот ведь засада, — Морель разочарованно махнул рукой и лениво пошагал вдоль тропинки. — Ладно, если понадоблюсь, буду у фонтанов. Когда он отошёл на достаточно большое расстояние, Жанетта тут же оживилась и принялась тараторить что-то несусветное. Из того, что она успела рассказать, прежде чем Люмьер предложил ей успокоиться, ничего не поддавалось разумному объяснению. Довольно долгое время для неё чуть ли не единственной подругой была именно Бабетта. Несмотря на разницу в возрасте, девушки сдружились и отныне постоянно ходили вместе. Одной нравилось чувствовать себя чуть взрослее, общаясь со старшей подругой. Второй же пришлось по душе наставлять ещё совсем юную и неопытную девчонку, которая только недавно научилась красиво ходить на каблуках. А уж рассказывать друг другу обо всём, что происходило за день, у подружек вошло в привычку. Потому Жанетта была в курсе отношений горничной и метрдотеля даже лучше, чем последний. — Фифи не хотела, чтобы я говорила об этом. Но и молчать тоже не выход, ведь это ужасно! А там такое творилось, вы не представляете, месье Люмьер. Я своими глазами видела, честное слово. Ой, а вы только ей не говорите, что я вам рассказала об этом, а то ведь рассердится. Бабетта и так была злая после случившегося. Хорошо? Не скажите, правда? — Если бы ещё знал, что рассказывать, — Люмьер взял девушку за руку и повёл к скамейке. — Давайте вы успокоитесь, мы присядем и всё тщательным образом обговорим. Ведь дело не настолько срочное? Жанетта мотнула головой и вновь стала заправлять выбившиеся из хвостика пряди волос. Занятие было бессмысленным — за время бега причёска окончательно растрепалась. — Не думаю, что дело требует скорейшей спешки, — тихо произнесла она и опустила глаза вниз, — но не думаю, что оно вам понравится.***
Следующий выпад оппонента Люмьер предугадал ещё заранее. Уж слишком часто тот двигался, стараясь проделать обманный манёвр. Остриё рапиры остановилось более чем в трёх дюймах от руки Люмьера, который не стал медлить и нанёс лёгкий тычок в плечо соперника. Тот едва слышно застонал и отскочил с тропинки в траву, ещё не просохшую от холодной росы. Очередного осмотра на этот раз не потребовалось. Всего лишь царапина. Тусклые солнечные лучи уже коснулись крыши замка и теперь плавно спускались вниз. Только северная стена, у которой было решено провести «переговоры», оставалась в тени. От неё тянуло могильным холодом и сыростью. Люмьер чувствовал их кожей, поэтому при каждом удобном случае старался уйти чуть правее. Быть зажатым к стене ему уж точно не хотелось. — Порядок, можете продолжать, — хрипло произнёс секундант, удостоверившись, что второй дуэлянт не пострадал. Повторять дважды не пришлось. Соперник в один прыжок оказался рядом с Люмьером и ударил наотмашь сверху вниз. Лезвие просвистело перед самым носом, но было вовремя заблокировано. Затем последовала вторая попытка, ещё более отчаянная, чем прежде, и оттого опасная. Люмьер со страхом понял, что удар направлен точно в шею, но не растерялся и резко наклонился вбок. На этот раз влево, и, под злобное шипение оппонента, ударил его рапирой по руке, чуть пониже локтя. От неожиданности тот вскрикнул и выронил оружие.***
Часы отбивали шесть часов вечера, когда Люмьер решительным шагом направлялся вверх по лестнице, второпях перескакивая через одну ступеньку. Следом, стараясь держать небольшую дистанцию, его преследовал встревоженный Морель. Оба были бледные, словно мел. Один — от гнева, другой же от чувства нарастающей тревоги. И хотя официанту так и не удалось узнать, что всё-таки произошло, и почему метрдотель будто с цепи сорвался, он понимал всю серьёзность происходящего. Почти весь путь они проделали молча. Морель не решался заговорить из вежливости, тогда как Люмьеру было и вовсе не до этого. Добравшись до пятого этажа, он на пару секунд остановился, чтобы перевести дыхание и заодно припомнить, в какую сторону идти. Крутившегося вокруг товарища он не замечал. — Извиняюсь за скромный вопрос, но что тут происходит? — наконец не выдержал тот. Люмьер злобно хмыкнул и свернул в один из широких коридоров. — Я и сам не до конца понимаю. — Ладно, — протянул Морель, семеня следом, — задам вопрос по-другому: куда вы направляетесь? — В зал для репетиций. — И зачем, позвольте узнать? — Мне нужен Жаме. В последний раз именно там видели эту… сволочь, — последнее слово Люмьер процедил сквозь зубы. Неистовый гнев сжигал его изнутри, хотя внешне это почти никак не проявлялось. По крайней мере пока. Глубоко внутри Люмьер всё же надеялся, что произошло недоразумение и всё, о чём рассказала Жанетта, являлось лишь плодом бурной девичьей фантазии или обыкновенной шуткой. До самого конца метрдотель верил в наилучший исход, но, кажется, судьба в очередной раз решила испытать его на прочность. Лакей, вокруг которого за последнее время происходило уж слишком много интересных событий, и впрямь оказался в музыкальном зале. Он вальяжно устроился на одном из кресел и, беззаботно покачивая ногой, переговаривался со своим приятелем. И тот, и другой находились в прекрасном расположении духа. Скорее всего, одной из причин умиротворения мужчин была бутылка вина, уже наполовину опустошённая. Завидев новые лица, приятели замолкли, но с места не сдвинулись. — Жаме, нам надо серьёзно поговорить, — максимально спокойно произнёс Люмьер, подмечая, что второй лакей опасливо припрятал бутылку за спину. — Серьёзно?.. — промямлил Фредерик и закинул ногу на ногу. — Хорошо, давайте серьёзно. Хотя я бы предпочёл поговорить о чём-нибудь весёлом. Знаете, в жизни ведь так мало настоящего и искреннего счастья. Так зачем усугублять положение? Давайте опрокинем по стаканчику, а? Он икнул, потянулся к столику, где ранее стояла бутылка, но ничего там не обнаружил. Его озадаченное выражение лица в тот момент дорогого стоило. — Я же говорю, — шепнул Морель на ухо Люмьеру, — пьёт и не просыхает. Каким образом вы собираетесь объясняться с ним? — У меня нет времени церемониться, — буркнул тот, а затем обратился к остальным, чуть громче. — Жаме, сегодня до меня дошли сведения, что вы, будучи в пьяном состоянии, не только нарушаете установленный порядок, но и досаждаете прислуге замка. На вашу радость ни месье Когсворт, ни хозяин ещё не знают о ваших похождениях, поэтому… — Чушь полнейшая! — воскликнул юноша, силясь подняться с кресла. — Вас обманули, это наглая ложь. Я трезв, как стёклышко. А что касается этих, то я уже давно того, ну… не этого, в общем. Когда ему, наконец, удалось подняться на ноги, Люмьер подошёл к нему чуть ли не вплотную. Вид у него был настолько воинственный, что Жаме тут же замолк и слегка попятился, но идиотская улыбка так и не сошла с его лица. — Меня интересует девушка, месье, к которой вы, по слухам, приставали. Как думаете, если я спрошу у неё о вашей персоне, что она мне ответит? И пока Жаме силился вспомнить всех девушек, которым он в последнее время уделял особое внимание, Мореля точно осенило и он удивлённо охнул. А затем стал мысленно ругать себя за то, что не сообразил об этом сразу. Он аккуратно приблизился к мужчинам, подмечая то, как изменился Люмьер за несколько минут разговора. В карих глазах горел огонь дикой злобы, а и без того бледное лицо, на котором за всё время разговора не дрогнуло ни мускула, стало точно восковым. — Дело в ней, да? — произнёс официант одними губами. — Этот тип приставал к Бабетте? Люмьер никак не отреагировал. — Ах, кажется, теперь припоминаю. Вы о той красавице, с короткой стрижкой? Да, она, скажу я вам, с характером. Как дикая кошка! — Ага, — поддакнул второй лакей, переминаясь с ноги на ногу. — Запустила в него вазу. Бедняга еле ноги унёс. Мужчины дружно загоготали и, словно забыв о чужом присутствии, стали вспоминать и другие, по их мнению, забавные случаи. Это разозлило Люмьера ещё больше, но с места он не сдвинулся. — Эта, как вы осмелились выразиться, дикая кошка — моя пассия! И мне не доставляет ни малейшего удовольствия не только слушать сомнительные речи в отношении Бабетты, но и видеть нахальную улыбку на вашем лице. Стоит упоминать, что своим поведением вы нанесли глубочайшее оскорбление не только ей, но и мне? Жаме, который всё же понемногу начинал соображать, что к чему, тут же приосанился и стал рассеянно стряхивать невидимые пылинки с рукавов рубашки. — Что же, — задумчиво произнёс он, — не хочу показаться мерзавцем, но ваши обвинения, месье, не стоят ни гроша. Только пассия? Не жена? — не дождавшись ответа он продолжил. — Тогда я намерен продолжить общение с этой милой особой. Не на зло вам, дружище, вовсе нет. Просто зачем упускать возможность побыть в обществе прекрасной дамы, если она ещё никому не принадлежит? Не в силах сдвинуться с места, Морель предположил, что лакей позволил себе говорить столь наглые слова только потому, что был пьян. Качало его не так сильно, как утром, и взгляд был намного яснее, но лишний градус может чуть ли не полностью изменить человека. Тут же, в противовес собственным мыслям, официант вспомнил распространённое мнение: как раз пьяницы в первую очередь начинают говорить то, что думают. Как говорил один древнеримский писатель: «In vino veritas…» Такая же мысль посетила и Люмьера, которого, вопреки ожиданиям присутствующих, сказанное только развеселило. Переводя взгляд с одного мужчины на другого, он тихонько засмеялся. Собеседник последовал его примеру, разрывая тишину своим жемчужным смехом. Его приятель зафыркал носом и с громким хлопком вытащил пробку из бутылки. Пользуясь случаем, он лично захотел расправиться с остатками вина. — А вы забавный, — сказал Люмьер после минутного веселья. Белоснежная улыбка так и не сползла с его бледного лица и теперь больше напоминала оскал. — Что-нибудь ещё? — Жаме, — неожиданно голос метрдотеля сделался низким и холодным, — ты мразь! И не успел незадачливый охотник за женскими сердцами сказать хоть слово, как его грубо схватили за жабо и толкнули на клавесин. Инструмент жалобно застонал, когда лакей уткнулся лицом в клавишную панель. Следом послышался звон разбитого стекла — приятель Жаме от неожиданности выронил бутылку, попутно пролив содержимое на себя. Не дожидаясь, пока соперник, сползший на пол под бряканье клавесина, поднимется на ноги, Люмьер предпринял попытку ударить его снова. Но, к сожалению, или, может быть, счастью, Морель преградил ему дорогу. — Месье Люмьер, не горячитесь! — воскликнул он, хватая метрдотеля за руки. — Вы же убьёте его! — Именно это я и собираюсь сделать! — Он того не стоит, — настаивал Морель, не прекращая попыток избежать драки. Рискуя также быть отправленным на пол в лежачее положение, он отталкивал Люмьера всё дальше и дальше от Жаме. Вокруг них наворачивал круги другой лакей, который, вроде как, и помочь хотел, но получить синяк под глаз тоже не планировал. — Хорошо, назовите мне хоть одну причину, почему я не должен набить ему морду? Морель, всё ещё сжимая предплечья Люмьера, стал лихорадочно соображать. Ничего умного он так и не придумал, потому что ему, чего уж скрывать, тоже захотелось выпустить пар и почесать кулаки о чью-нибудь челюсть. Так что официанту ничего не оставалось, как выдать первое, что пришло на ум. — Это же клавесин маэстро. Месье Каденца с ума сойдёт от горя, если с инструментом что-то случится. Не надо усугублять положение, а вы, милейший, — обратился он к лакею, — помогите своему другу подняться и, ради всего святого, переоденьтесь. — Diable! — злобно выругался Люмьер, но вырываться перестал. Запал его, конечно же, никуда не делся. Даже наоборот, после выброса адреналина успокоиться вообще довольно сложно. — Не думайте, что ваша выходка сойдёт вам с рук, Жаме. Если я сейчас же не услышу от вас извинений, то мне придётся пойти на самые крайние меры. Думаю, вы догадываетесь о моих намерениях. Вы запятнали честь женщины, которую я люблю. А значит оскорбили и меня. Мои обвинения, не в угоду вам, имеют вес. Это могут подтвердить уже двое людей. Опираясь на плечо друга, Жаме поднялся на ноги и зашипел от боли. Серьёзных травм он не получил, но, ударившись о деревянный угол инструмента, умудрился рассечь подбородок. Прижав руку к кровоточащей ране, он на шатающихся ногах дошёл до настенного зеркала в позолоченной раме и принялся разглядывать результат падения. — Ну так что? — продолжал Люмьер. — Я дождусь от вас извинений? — Вы дождётесь от меня только рапиры под рёбра! Стоило отдать Жаме должное — для человека, получившего увечье таким позорным образом, он вёл себя крайне уравновешенно. Даже не удосужился обернуться к обидчику и смотрел на Люмьера через отражение в зеркале. — Тогда я пришлю к вам моего секунданта, — ответил Люмьер незамедлительно, совершенно игнорируя попытки Мореля призвать всех к миру и согласию. — Вы же не против, что статус оскорблённого приму на себя я? Лицо лакея перекосилось от гнева. Он отнял руку от лица и с явным неудовольствием проследил, как струйки крови потекли по подбородку и шее, как стали орошать накрахмаленный воротник рубашки бурыми пятнами. — Нет, вовсе нет, месье, — он указал на рану, — но за это вы ответите. Люмьер нахально усмехнулся. — Неужели не понимаете, мой дорогой? Стоит поблагодарить меня. Шрам подарит вашему образу хоть немного мужественности. Будете хвастаться им перед женщинами. Тогда, может быть, они более и не будут кидаться в вас вазами. — Смейтесь-смейтесь, — мрачно произнёс Фредерик Жаме, — посмотрим, кто посмеётся последним. Не произнеся более ни слова, он вышел в коридор. Следом за ним, понуро опустив голову, последовал его приятель. Понять его печаль было непросто. Возможно, что его также, как и остальных, поразила развернувшаяся сцена. Либо сердце лакея сжалось от тоски по разбитой бутылке и расплескавшемуся виноградному вину. — Ну и ладно, — сказал Люмьер, когда в зале остались только они с Морелем, — надо тут всё убрать и спускаться на кухню. Хозяев ещё нужно накормить ужином. — Вас что, совсем ничего не смущает? Морель сел в кресло и обхватил голову руками. Он даже представить себе не мог, что изначально безобидная беседа может окончиться именно так. — Смущает, — Люмьер подошёл к клавесину и тщательно осмотрел клавиши. — Во-первых, меня действительно начинает беспокоить состояние этого инструмента. Поймите, я ведь не знал… Да ни за что на свете я бы не согласился расстроить маэстро! Как думаете, тут что-то сломалось? — А во-вторых?.. — Во-вторых? Люмьер неожиданно улыбнулся, теперь уже дружелюбно, в своей привычной манере. — Из-за собственного гнева мне не удалось оценить сразу вашу помощь, Морель. Вы не позволили навредить негодяю ещё больше. Это дорогого стоит, mon ami. Спасибо!***
Когда рапира выпала из ослабших рук Жаме и с характерным звоном ударилась о каменные плиты, послышался испуганный вздох. Один из секундантов, не выдержав накала дуэли, прикрыл рот ладонью. Морель же, у которого глаза расширились от ужаса, был готов в любую секунду кинуться к соперникам и остановить битву. Фредерик, осознав всю безнадёжность ситуации, застыл на месте и вытянул руки вперёд. Времени на то, чтобы поднять оружие с земли и продолжить бой попросту не было. Сделай Жаме хоть одно лишнее движение, и его могли насадить на лезвие, как кусок мяса. — Ну и ну, — произнёс Люмьер на выдохе. Пользуясь случаем, он решил немного оттянуть время и восстановить дыхание. Большую часть поединка ему удалось продержаться на лидирующей позиции. Но Жаме, как оказалось, тоже был неплохим фехтовальщиком и успел изрядно утомить оппонента. — Поднимите рапиру, Жаме! — Люмьер отступил на несколько шагов назад и принял исходное положение. — Не в моих правилах нападать на безоружного. Или вы принимаете поражение? — Non. Не сводя синих глаз с Люмьера, юноша, неожиданно для всех, склонился в учтивом поклоне. — Но ваше благородство заставляет меня пересмотреть приоритеты. Обещаю, будет не очень больно. — Merci…***
Остаток дня прошёл спокойно. Люмьер нашёл в себе силы сохранить самообладание и не ляпнуть ничего лишнего перед Когсвортом, Чипом, мадам Поттс и хозяевами. Последние, правда, всё же подметили молчаливость вечно болтливого метрдотеля. Ужин было решено провести не как обычно, в столовой, а в одной из гостевых комнат. Белль и Адам, утомившиеся после длительной конной прогулки, расположились в глубоких креслах у разожжённого камина и говорили о всякой ерунде. В свою очередь Люмьер разливал по чашкам чай, выставлял на кофейный столик тарелки с закусками и иногда отвечал, если его о чём-то спрашивали. Но беседу не поддерживал. — …и таким образом они летят над водой, — подытожила Белль и предприняла уже пятую попытку сделать глоток горячего чая. Но опять неудачно, поэтому чашка вновь оказалась на столе. — И где же ты такое прочитала? — поинтересовался Адам. — В одной книге о морских путешествиях. Её написал капитан, который служил в английском флоте. Она автобиографическая. — Какая? — Автобиографическая, — повторила Белль, — когда человек пишет о своей жизни. Адам удивлённо приподнял брови. — Не знал. И что же, эти его байки о летающих рыбах, оказывается, правда? Девушка кивнула и снова взялась за чашку. В шестой раз ей, наконец, удалось хоть немного утолить жажду. Люмьер предложил разбавить напиток холодной водой, но Белль отказалась. — Мы с Чипом и сами не поверили, когда читали книгу. Но всё написано так… натурально. С другой стороны, зачем автору врать? — А вот я считаю, что это ложь, — с улыбкой заметил Адам. — Ну сама посуди: как рыбы могут летать? Они же в воде плавают. Есть птицы, которые могут нырять в воду — это все знают. Но рыбы с крыльями… Белль пожала плечами. В её весёлом взгляде блеснул озорной огонёк. — Рассказам о замке с заколдованными людьми тоже мало кто поверит, — расценив молчание супруга как поражение в маленьком споре, она обратила внимание на метрдотеля. — Люмьер, ты какой-то мрачный сегодня. Что-то случилось? — Нет, вовсе нет. — Вот только ты не ври, на тебе лица нет, — поддакнул Адам, кладя ногу на ногу. Понимая, что просто так от него не отстанут, Люмьер решил просто пожаловаться на усталость. Он чувствовал, как пол начинал уходить из-под ног, стоило только на минуту прикрыть глаза, так что на этот раз в его словах была чистейшая правда. И ему поверили. Так что уже через двадцать минут он оказался у двери в свою комнату. Там же его ожидал Морель. Нервно заламывая себе руки, он ходил взад-вперёд по коридору. А когда увидел Люмьера, то даже подпрыгнул на месте. Чувствуя ответственность за случившееся, он добровольно согласился быть секундантом со стороны метрдотеля. За вечер он уже раза два попытался примирить обе стороны. Но, не добившись желаемого результата, с завидным упорством начал настаивать на «гуманности». — Я обо всём договорился, — прошептал он и на всякий случай оглянулся. Поблизости никого не было. Тогда Морель продолжил. — Дуэль завтра утром, около пяти часов. Не бойтесь проспать, я вас разбужу. Будете драться у северной стены — вероятность, что нас кто-то обнаружит там, крайне мала. — Отлично, Морель, — Люмьер похлопал официанта по плечу. — Спасибо за всё! — Ерунда… Собеседник опустил голову и стал рассматривать узор на ковре. Из них двоих большее волнение испытывал только он. — Если хотите ещё что-то сказать, то пройдёмте ко мне. Надо ещё кое-что сделать. — И что же? — Увидите. Только захватите свечу, мне понадобится освещение. Люмьер открыл дверь и вошёл в тёмную комнату. На ходу снял камзол и привычным движением откинул его на кровать. Затем остановился у письменного стола и выдвинул верхний ящик. Морель, скромно зашедший следом, осторожно поставил перед Люмьером горящую свечу на подставке и стал наблюдать за тем, как тот что-то записывал на отдельном листе бумаги. Из-за давящей на уши тишины скрип пера казался очень уж громким. — Итак, у меня закончился песок, так что будем ждать, пока чернила высохнут. Люмьер опустил перо в чернильницу и удовлетворённо откинулся на спинку стула. Морелю, у которого глаза на лоб полезли от увиденного, только и оставалось, что стоять с открытым ртом. Увидев улыбку на лице метрдотеля, он со злости ударил кулаком в стену. С потолка прямо ему на голову посыпалась штукатурка. — И совсем не смешно, месье! — буркнул он, отряхивая свою шевелюру. — Мы же договорились, что дуэль будет продолжаться до первой крови. А вы такие вещи пишете! — А по-моему, это очень забавно, — без всякого смущения ответил Люмьер. — Ну сами посудите. Я настолько беден, что мне даже нечего завещать своим друзьям. Хотелось бы мне посмотреть на их лица, если они это прочитают… — Вы просто невыносим! — Согласен. Но лучше предусмотреть все варианты. Жаме дал мне ясно понять, что одним укольчиком я не отделаюсь, если проиграю. Морель нахмурился. — Я не позволю ему… — Знаю, — перебил его Люмьер, — но разрешите мне всё-таки оставить это завещание. Уже сколько лет Когсворт, мой дорогой друг, твердит мне о том, как важно думать о возможных последствиях собственного выбора. И впервые за свою жизнь я хочу последовать его совету и сделать что-то заранее. А тут как раз такая замечательная возможность. Жизнь… она ведь знаете, какая штука?.. То есть, то нет. — Мне не хочется больше об этом говорить. Морель махнул рукой и вышел из комнаты. Как и Люмьер, он уже понял, что навряд ли уснёт этой ночью.***
Перед тем, как дуэль началась, секунданты провели последние приготовления. Они ещё раз проверили оружие и удостоверились, что мужчины смогут драться на равных. Врач, который мог бы наблюдать за битвой и остановить её в случае ранения одного из участников, в замке отсутствовал. Поэтому дуэлянтов заставили надеть белые сорочки, благодаря чему выступившую кровь можно было заметить намного быстрее. Утро выдалось тихим и промозглым. На ещё зелёной траве лежала белая роса, а прохладный ветерок колыхал ветви сухих деревьев. На этой стороне ещё не проводились никакие работы, поэтому северная часть сада казалась заброшенной и будто необитаемой. Глядя на безжизненные пейзажи, окружавшие его со всех сторон, Люмьер грустно улыбнулся. Он снова оказался в заколдованном замке, вокруг которого на несколько миль вокруг не встретишь ни одного человека. «Как же хорошо, что я живой, — думал он, становясь напротив Жаме, — что у меня есть тело, что я могу ощущать теперешний холод. Это прекрасное чувство. Sacre dieu, если я и умру, то умру человеком. А ведь полгода назад мне только и оставалось, что мечтать о подобном!» — Ну что, месье Люмьер? — обратился к нему Жаме, улыбаясь во все тридцать два зуба. — В Бога верите? — Я верю только в то, что меня вы до конца жизни не забудете. — О, в этом вы правы! На том их разговор и окончился. Секунданты раздали оружие и ещё раз напомнили о правилах дуэли. Затем Морель с ещё не угасшим огоньком надежды в глазах в последний раз поинтересовался, не хотят ли соперники объясниться друг перед другом и разрешить всё мирно. — Если месье принесёт мне и девушке, которую обидел, извинения, то я великодушно отступлю и заберу все слова назад, — Люмьер откашлялся и добавил. — И угощу вином. Та бутылка разбилась благодаря мне. — Катитесь к Дьяволу! — воскликнул юноша и ещё крепче обхватил рукоять рапиры. — Тогда, Фредерик Жаме, защищайтесь. Первые минуты боя оказались самыми сложными. Противники, что один, что второй, в силу своей самоуверенности не оценили друг друга по достоинству и почти сразу поплатились за это. Жаме был пониже ростом, а энергия из него так и била ключом. Так что не удивительно, почему первая удачная атака осталась за ним. Хорошенько прицелившись, он отточенным движением выкинул руку с рапирой вперёд и уколол Люмьера чуть повыше левого бедра. Последний втянул воздух сквозь зубы, пошатнулся, но останавливать бой не стал. Тогда Жаме предпринял ещё одну попытку, изловчился и царапнул метрдотеля по голени. На этом его везение и закончилось. Потратив много сил на две атаки, юноша стал придерживаться стратегии защиты и довольно успешно блокировал все выпады соперника. Так продолжалось до тех пор, пока Люмьер, неожиданно для всех, проделал удар не прямо, а по диагонали. Фредерик слишком поздно среагировал и лезвие рассекло ему щёку. — Стоп! — завопил Морель не своим голосом. Наплевав на то, что может легко напороться на шпагу, он подскочил к Люмьеру и схватился за его рапиру. Второй секундант, с забавной фамилией Фурнье, подошёл к опустившемуся на одно колено лакею и осторожно осмотрел рану. — Ничего страшного, — сказал он, — просто глубокая царапина. Но кровь идёт. Тут, стало быть, и конец… — Ещё чего! — Жаме поднялся на ноги. — Это не считается. Люмьер хохотнул. — Конечно не считается. Вот когда я вам всё лицо исполосую, тогда и разойдёмся. Продолжаем. Морель покачал головой, но противиться не стал. Секунданты отошли с дорожки и бой продолжился. ... — Но ваше благородство заставляет меня пересмотреть приоритеты. Обещаю, будет не очень больно. — Merci… Звон металла вновь разорвал тишину, и с этого момента счёт пошёл на секунды. С каждым шагом, с каждой атакой и Жаме, и Люмьер уставали всё больше и больше. Оба тяжело дышали и уже так плохо стояли на ногах, что того и гляди, могли в любой момент свалиться от усталости. Вдруг до слуха Люмьера долетели крики. Сначала очень тихие, почти сливающиеся со стуком сердца в ушах. Но чем дольше он прислушивался, тем яснее они становились. Наблюдатели тоже их услышали, засуетились, а месье Фурнье, точно почувствовав приближающуюся бурю, громко выругался и сплюнул на землю. — Всё, нам конец, — простонал Морель, схватился за голову, а затем закричал, что есть мочи. — Прекратите! Немедленно прекратите! Нас заметили! Люмьер, который сам увидел приближающихся людей, тут же отвлёкся и атаковал очень неумело. Рапира ушла вверх, выше плеча Жаме, и тот, с победным криком, ударил Люмьера в грудь. Точнее ударил бы, не поставь последний перед собой руку. Лезвие разорвало ткань и вошло в нижнюю часть предплечья. Сжав зубы до такой степени, что заходили желваки, метрдотель упал на колени. Рука же оставалась в вертикальном положении до тех пор, пока Жаме также грубо не выдернул из неё окровавленное остриё. К этому времени уже весь рукав был заляпан бордовыми пятнами. Но не успел Люмьер и глазом моргнуть, как получил коленом прямо по переносице. Сопернику показалось мало одной нанесённой раны, поэтому, ослеплённый яростью, он решил добавить ещё немного. К счастью, его почти тут же схватили и Фурье, и другая прислуга. С криками и воплями Жаме оттащили подальше от валяющегося на земле метрдотеля и не отпускали уже до самого конца разборок. — Хозяин, позвольте мне всё объяснить! — взмолился Морель прямо над самым ухом. Справившись с приступом боли, Люмьер приподнялся с земли и открыл глаза. От удара голова шла кругом. Теперь кровь лилась ещё и из разбитого носа. — Я уже и так понял, что тут творится! — послышался разгневанный голос Адама совсем рядом. — Кто зачинщик этого безобразия?! Для кого надо заготавливать розги? — Кажется, для меня… Застонав от вновь накатившей боли в руке, Люмьер, не без помощи Мореля, поднялся на ноги и тут же поймал на себе испепеляющий взгляд голубых глаз. Судя по внешнему виду, принц Адам буквально одевался на ходу. Ночная рубашка была небрежно заправлена в кюлоты, сверху она частично закрывалась расстёгнутым жилетом. Вместо уличной обуви на ногах красовались домашние туфли, а волосы, спутавшиеся после сна, торчали во все стороны, точно львиная грива. — Ты?! — взревел он, подлетая к своему слуге и хватая того за грудки. Люмьеру потребовалось немало сил, чтобы устоять на ногах. Его начали трясти с такой силой, что голова зашаталась из стороны в сторону, как у куклы. — Господин, умоляю, — завыл официант. — Он же ранен! Но Адам его не слушал. С невиданной силой он протащил метрдотеля за собой и прижал его к стене. Люмьер тут же почувствовал, как холод каменных глыб иглами вонзается в спину. Руки безвольно повисли вдоль тела, так что никаких попыток к сопротивлению предпринято не было. Заметив это, хозяин чуть ослабил хватку. — Значит так, — начал он уже в более спокойном тоне, — сейчас ты мне всё расскажешь. Как, зачем, почему… Понял? А если будешь молчать или отнекиваться, я тебе такое устрою, на всю жизнь запомнишь. — Тут и рассказывать нечего. Немного повздорили, вот и всё. — Ах, повздорили, значит? Немного, да? — Адам посмотрел на полностью пропитавшийся кровью рукав. — А это так, пустячок? — Поцарапался, — буркнул метрдотель, чувствуя, как боль возвращается снова. — Люмьер, скажи, пожалуйста, у тебя с головой всё в порядке? — Вполне. Юноша вновь сорвался на крик. — Тогда объясни мне, по какому праву ты посмел вызвать человека на дуэль?! В моём замке?! — На то были причины. — Да что ты говоришь. Мне, право слово, даже интересно послушать. Адам отпустил Люмьера и в ожидании ответа скрестил руки на груди. — В этом замешано третье лицо, и я не хочу говорить о… — А мне плевать — хочешь ты или нет, — перебил его юноша, жестом приказывая появившемуся за спиной дворецкому не мешать разговору. — Я приказываю, а ты выполняешь. Иного не дано. Впрочем, я уже догадываюсь, из-за кого ты пошёл на этот, не побоюсь слова, идиотский поступок. А теперь скажи мне вот что: оно того стоило? Люмьер вспыхнул. — Если бы нам не помешали, то да! Такие, как Жаме, — он кивнул в сторону лакея, без сил развалившегося на траве, — должны отвечать за своё поведение. — Не тебе это решать, — произнёс Адам и почему-то замолчал. Когсворт, который также, как и господин, собирался на улицу в спешке, молча стоял чуть поодаль, не смея вставить ни слова. Его угрюмый взгляд метался от метрдотеля к юноше, и обратно. Бледный, словно полотно, к нему подкрался Морель и что-то прошептал на ухо. Дворецкий только отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Догадываешься ли ты, что я мог бы сделать с одним из вас, упади второй замертво? — вдруг спросил юноша и сразу же добавил. — Нет, не отвечай. Мне противно даже думать о том, что кто-то из вас рисковал стать убийцей! Слова прозвучали настолько холодно, что сердце Люмьера пропустило удар. — Мой принц, я не… — Закрой рот, Люмьер! — воскликнул Адам. — Хоть раз в своей жизни ты можешь просто заткнуться? Он вновь приблизился к прикусившему язык метрдотелю настолько близко, что Когсворт с Морелем почти что-то синхронно ахнули. Со стороны могло показаться, что юноша собирался отвесить слуге хорошую пощечину. Но тот сократил расстояние до максимума лишь для того, чтобы сказанные слова остались в памяти только двух человек. — Я в тебе разочарован. И не потому, что ты защищал честь близкого человека. Страшась гнева своего господина, Люмьер опустил голову и уставился пустым взглядом куда-то в одну точку. Во рту появился противный металлический привкус. А между тем Адам продолжал говорить. — Меня поразил твой эгоизм, который с каждым годом только усиливается. Только подумай, каково было бы ей увидеть тебя мёртвым? А мадам Поттс? Чипу? Когсворту? Белль? Они были бы на седьмом небе от счастья, правда? Люмьер молчал. — Правильно. Слушай, что тебе говорят. Может тогда в твоей пустой голове появится хоть одна здравая мысль. Пойми же, за любимых людей не умирают, ради них живут. Подумай об этом. А теперь… — юноша тяжело вздохнул, — пошёл вон, чтоб глаза мои тебя не видели! Он отвернулся и быстрым шагом направился к остальным. По пути он отдал приказ как можно быстрее ехать в город и найти там врача. Только завидев злобную мину хозяина, Жаме затрясся, как кленовый лист на ветру. Люмьер даже захотел посмотреть на предстоящее зрелище, но Морель, которому порядком всё это осточертело, подхватил его под здоровую руку и поволок вон из сада.
