У подножья жизни

      Жёлтые листья, кружась в беспорядочном вальсе, плавно опустились на почерневшую от влаги землю. Будь день солнечным и ясным, все бы деревья отливали золотом. Но под серым небом, сплошь затянутым пеленой туч, они оставляли совершенно иное впечатление. С каждым днём ветви оголялись всё больше и больше, знаменуя неизбежный приход поздней осени. А затем и зимы.       Люмьер тяжело вздохнул и, наконец, отвернулся от окна. Уныние царило не только на улице, но и в замке. А потому метрдотель, как самый дружелюбный и коммуникабельный человек среди остальных жителей, чувствовал острую нехватку общения. Но уже на протяжении получаса никто из присутствующих и словом не обмолвился. Видимо, наступающий холод усыплял не только природу, но и людей.       В этот раз в комнате для слуг оказались растопленными уже два камина. Сказывалась постоянная влажность, от которой не было спасения не только зимой, но и летом. Не помогали даже деревянные панели, предназначенные как раз для удержания тепла. Оставалось только гадать, сколько деревьев пришлось срубить местным лесорубам для заготовки дров. В дальнем углу комнаты, в мягком кресле с широкими ручками, сидела мадам де Гардероб и… спала. С самого утра женщина всерьёз взялась за репетицию очередного номера и, на протяжении более трёх часов, так надрывала свои голосовые связки, что стёкла в рамах, как показалось Люмьеру, могли в любой момент разлететься на тысячу осколков. Теперь же утомившаяся певица набиралась сил, мирно посапывая во сне. Близ неё расположился маэстро Каденца. В отличие от супруги, он явно страдал от переизбытка тревожных мыслей. Его немигающий взгляд был направлен на полыхающее пламя в камине.       — Ну что, месье? — тихо произнёс Люмьер, стараясь не разбудить мадам. — Что нового расскажете?       Музыкант только покачал головой.       — Неужели ничего? Я не профессионал в музыкальном деле, но, может быть, поделитесь со мной планами на будущее? К празднованию Рождества нужно готовиться заранее. Думаю, что к нам в замок приедет очень много уважаемых лиц, а какая вещь способна объединить всех людей?       Ответа опять не последовало.       — Музыка, месье, — продолжил Люмьер, не замечая отрешённости на лице мужчины. — Музыка. Яркая, волнующая сердце. А я не сомневаюсь, что написать нечто такое для вас не составит большого труда.       — Нет, — вдруг сказал маэстро.       — Это ещё почему?       — Клафесин…       Месье Каденца, так и не удостоив Люмьера даже взглядом, продолжал сидеть на небольшой софе и смотреть в огонь. Кончики усов, которые музыкант по обыкновению завивал вверх, потешно опустились чуть ниже верхней губы.       — Ч-что?       — Клафесин! — твёрдо повторил Каденца.       Он изо всех сил старался не плеваться во время разговора, но получалось плохо. После того, как его передние зубы-клавиши разлетелись во все стороны, маэстро начал сильно шепелявить. Новые зубы стоили огромных денег, а хорошие врачи, способные сотворить что-то презентабельное, были и вовсе на вес золота. Поэтому ничего не оставалось делать, как смириться с утратой и продолжать жить.       «В конце концов, — как-то сказала мадам де Гардероб, — ты сидишь над инструментом, а из-под твоих пальцев, дорогой, рождается мелодия. Тебе не нужно сверкать своей улыбкой перед слушателями, в отличие от меня».       — А что с ним не так? — спросил Люмьер, чувствуя, как сердце забилось чуть быстрее обычного.       — Я его не чуфстфую! — собеседник поднял ладони вверх и растопырил пальцы. — Фидите?       — Да, ваши руки.       — Мои луки, — Каденца кивнул. — Когда я иглаю, я не чуфстфую истлумента под ними. Я не знаю, посему. Навелное, кто-то его сломал.       Неожиданно голос подал Файф, с другой стороны комнаты.       — Может он просто расстроился?       — Нет! Это я ласстлоился, а инстлумент сломан. Мой любимый клафесин… Если узнаю, кто это сделал, луки отолву!       Чувствуя себя максимально неловко, Люмьер поспешил ретироваться как можно дальше от опечаленного музыканта. Тот остался сидеть на месте с прежним выражением лица, словно никакого разговора и не произошло.       У второго камина дела обстояли не лучше. На краю кожаного дивана, закинув ногу на ногу, устроился Файф. Уставившись в книгу, он изредка протягивал руку к столику и запускал её в тарелку с печеньем. На полу, почти у самого огня, на тёмно-зелёном ковре с длинным ворсом, сидел Чип в позе лотоса. Точнее, он только пытался походить на тибетского монаха. Увесистый томик с тщательно прорисованными иллюстрациями кораблей и морских пейзажей мальчик положил себе на ноги. Совсем рядом с ним, свернувшись калачиком, дремал Султан.       Люмьер снова вздохнул, нарочито громко. Подошёл к каминной полке и стал переставлять статуэтки на ней с места на место. Затем, когда это занятие ему наскучило, вытянул ладони к огню и постоял так с минуту. Султан поднял мордочку вверх и с интересом уставился на метрдотеля чёрными глазами-бусинками.       — Тоже скучаешь, малыш?       Пёс вильнул мохнатым хвостом, тявкнул и снова положил голову на лапы. Даже если ему и хотелось побегать по коридорам замка с громким лаем, то только с лучшим другом. А поскольку Чип был целиком и полностью поглощён чтением, оставалось лишь лежать рядом и терпеливо ждать. Но Люмьер не мог похвастаться такой же выдержкой. Он устал ходить взад-вперёд и сел на диван. Файф никак не отреагировал. Под успокаивающий треск дров в камине, все в комнате, кроме метрдотеля, как будто спали с открытыми глазами. Не в счёт была только мадам — она спала по-настоящему.       — Так, — недовольно начал Люмьер, скрестив руки на груди, — почему у меня такое ощущение, что моё присутствие для всех вас осталось незамеченным?       Музыкант отрицательно мотнул головой, но глаз от книги так и не отвёл.       — Ладно, меня это успокаивает. Тогда следующий вопрос: почему у всех такие лица, будто кто-то умер? День всех святых ещё не наступил.       — Мы читаем, — кратко ответил Чип и перевернул страницу.       Люмьер хмыкнул.       — Это я вижу. Уткнулись в свои книжки и всё, пиши пропало.       — Так и вы тоже что-нибудь почитайте, — сказал Файф.       — Я бы с удовольствием прочёл денежный приказ на моё имя, а остальное меня не интересует. Все эти любовные романы и пьесы уже в печёнках сидят. В каждой книге одно и то же, а в конце главные герои обязательно умирают. Авторы что, в жизни счастливой любви не видели? К тому же у меня не так много свободного времени, чтобы тратить время на подобные развлечения.       — А это не развлечение — буркнул Файф и поднял книгу так, чтобы Люмьер увидел лицевую сторону обложки. — Я читаю теорию. Чтобы стать великим композитором, недостаточно только свистеть на флейте.       — Но практика тоже важна.       — Важна, и я бы многого добился, но, — музыкант запнулся, — но с учителем мне не особо повезло.       Он снова опустил глаза в книгу. А Люмьер, чтобы избежать неловкого молчания, решил сменить тему.       — Друг мой, как дела с ton amour?       — Ну, я несколько раз пытался с ней поговорить, но без результатов. Анжелика оказалась очень уж занятой девушкой. Постоянно куда-то спешит.       — Можно поинтересоваться, о чём именно вы говорили?       Люмьер прищурился с явным недоверием. Конечно, Анжелика была весьма трудолюбивой, особенно когда дело касалось оформления помещений. Только ей, не в ущерб собственному рассудку, удавалось часами напролёт выбирать наиболее сочетавшиеся между собой цвета, украшения, предметы мебели или декора. Но если кто-то начинал за ней ухаживать, Анжелика делала всё возможное, чтобы как можно чаще пересекаться с объектом своей любви.       — О погоде, — начал перечислять Файф, загибая пальцы, — о еде, о литературе, о ключах…       — Простите, что?       Подумав, что плохо расслышал слова собеседника, Люмьер чуть приподнял край парика. Но нет, со слухом у него всё оказалось в порядке.       — Ну… о ключах… скрипичном, французском.       — Файф, скажите, зачем говорить с девушкой, не разбирающейся в музыке, о всех этих нотных штуковинах? — спросил Люмьер, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться.       Музыкант удивлённо поднял брови. Такого вопроса он точно не ожидал.       — Но вы же сами говорили! О ключах «соль», разве нет?       Люмьер не выдержал и захохотал. От его громкого смеха мадам недовольно замычала и начала ворочаться в кресле. Каденца, шепча не то молитву, не то проклятия, схватился за голову. В тот момент все в комнате сошлись во мнении, что Люмьер обладал потрясающим талантом не только понравиться абсолютно любому человеку, но и вывести его из себя, если на то были причины.       — Вы меня плохо слушали. Я говорил: «мужчина должен подобрать правильный ключ к сердцу любой женщины, вот в чём соль крепких отношений». Теперь понимаете?       — Да, — Файф грустно вздохнул и вновь принялся за чтение. — Видно не судьба.       — Ну-ну, не расстраивайтесь. Любовь требует времени, терпения и крепких нервов. Даже у меня были проблемы. Иногда. Но ничего, я ещё сделаю из вас настоящего кавалера. Следуйте моим советам, и Анжелика растает. А потом ещё и на шею будет вешаться. Можете мне поверить! Вот смотрите, первым делом подарите ей цветы. Она просто обожает крокусы, особенно если букет сочетает белый и синий цвета. Только подарите анонимно, а то Анжелика может неправильно вас понять, затем… — Люмьер замолчал, когда заметил недовольные переглядывания Файфа и Чипа. — Что такое?       — Вы ему скажете? — поинтересовался мальчик.       — Уж лучше вы, юноша.       Чип кивнул и повернулся к метрдотелю.       — Люмьер, ты мешаешь.       Тот удивлённо ахнул и подскочил с дивана. Остальные никак на это не отреагировали, даже Султан остался лежать неподвижно.       — Ах вот как значит, да? — произнёс он с нескрываемой обидой. — Только попросите у меня что-нибудь. Я вам ещё это припомню, понятно?       В ответ ему было лишь молчание, только Чип хихикнул и продолжил дальше изучать таинства морского ремесла. Читал он всё ещё не очень хорошо, постоянно путал буквы, а иногда и целые слова. Однако же упорства мальчику было не занимать. К тому же, когда за его образование взялась сама Белль, учёба была ему только в радость.       Дверь, ведущая в комнату, тихонько скрипнула, и в проёме показался Когсворт. Оглядев присутствующих, он довольно сощурился и проследовал к освободившемуся месту у камина.       — Так, и что я пропустил?       Ощутив приятное тепло, он с кряхтением уселся на диван и вытянул ноги к огню. Удивительно, что в тот момент дворецкий пришёл именно что отдохнуть, а не раздавать приказы. К тому же, кроме Люмьера, вокруг не оказалось ни одного человека, которого можно было бы отправить на работу.       — Ох, старина, может хоть ты развеешь мою тоску в этот холодный осенний день? Дворецкий закатил глаза и скрестил руки на груди. Судя по сосредоточенному выражению лица, он явно желал как можно быстрее найти другу занятие. Люмьер это понял и цокнул языком.       — Ага, и ты туда же!       — Слушай, я не собираюсь тебя развлекать, — спокойно ответил Когсворт. — Если тебе нечем заняться, то будь любезен, сходи на кухню и помоги мадам Поттс. Из-за твоей ссоры с хозяином ей, а заодно и мне, приходится каждый раз носиться с этими проклятыми подносами. Так что возьмись, так сказать, за компенсацию ущерба.       Не желая больше продолжать беседу, он чуть склонил голову и сделал вид, что собирается подремать. Люмьер постоял ещё с минуту в надежде снова завести разговор. Но остальные, словно по команде, опять перестали обращать на него внимание. Поэтому метрдотелю ничего не оставалось, кроме как выполнить просьбу и пойти на кухню. На радость всем, кто желал упоительной тишины.

***

      Да, старина Когсворт, как всегда, отличался «жизнерадостным» расположением духа. Каждый в замке знал и старался соблюдать одно золотое правило: видишь хмурого дворецкого, который идёт прямо на тебя — немедленно поворачивай и беги, куда глаза глядят. В тот день, когда состоялась дуэль, у Люмьера не было ни единой возможности проделать нечто подобное.       Когда за доктором закрылась дверь, метрдотелю было не суждено пролежать в своей комнате в полном одиночестве. Прошло всего каких-то пару минут, прежде чем из коридора до его слуха донесся голос Когсворта, такой громкий, немного резкий. Особенно чётко столь необычный тембр дворецкого проявлялся именно в моменты сильного волнения. И каждый раз Люмьер почему-то думал о стекле, по которому царапали металлическим предметом. Тот случай тоже не стал исключением.       — Знаешь, кто ты после этого?!       Крик Когсворта резанул по ушам, и Люмьер поморщился. Он уже начинал ощущать действие лекарства, но раненая рука, обмотанная бинтами в несколько слоёв, продолжала напоминать о себе. Боль была такой сильной, что желание взвыть диким волком находилось на грани осуществления. От каждого нечаянного движения пальцами Люмьер был готов лезть на стенку. Когсворта такое состояние друга ещё больше подстёгивало. Он размахивал руками, метался из одного угла комнаты в другой, то садился на стул, то вновь подскакивал с него, точно ошпаренный. Даже его речь изменилась. Не в силах совладать с нахлынувшими эмоциями, дворецкий и сам не заметил, как его отточенный французский акцент вмиг улетучился.       — А я тебе скажу, — продолжал он, вытирая лоб платком, — сейчас я тебе всё скажу! И плевать мне на твои чувства, понял? Хочешь обижайся, хочешь нет — мне всё равно.       — Дружище, не заводись.       Когсворт замолчал и начал беззвучно открывать и закрывать рот. Если бы у Люмьера тогда было хоть немного сил, он бы засмеялся при виде такой шокированной физиономии. Но ему оставалось только лежать пластом на кровати и просто наблюдать. В конце концов, как бы сильно друг не злился, метрдотель никогда не испытывал ни капли страха.       — Это я-то завожусь?       Когсворт, наконец, сел на стул рядом с кроватью и насупился.       — Ну не я же! — не вытерпел Люмьер, приподнимая голову с подушки. — Из нас двоих тут только ты орёшь, как ненормальный.       — Вот за такие слова я сейчас как вмажу тебе промеж глаз…       Для пущего эффекта Когсворт сжал пальцы в кулак и потряс им в воздухе. Люмьер только слабо улыбнулся. Перед глазами всё плыло, а дышать приходилось через раз. В предплечье точно вонзили металлический штырь и с каждым новым вздохом прокручивали вокруг оси.       — А я знаю, что ты этого не сделаешь.       — Это ещё почему?       — Потому что ты меня любишь. Сам ведь говорил.       Люмьер прикрыл глаза и замолчал в ожидании ответа. Вместо него послышалось только недовольное мычание. Когсворту стоило больших усилий оставаться в рамках приличия и сдержать острое словцо. Приподнятое, даже в такой ситуации, настроение друга просто выводило из себя. И при других обстоятельствах тот абсолютно точно получил бы оплеуху. Но в тот день Когсворта останавливали две вещи: Люмьер и так получил по полной программе, и потом после принятых лекарств он явно начинал пьянеть.       Дворецкий выдохнул, снова вытер лоб платком.       — Дурак ты, Люмьер, — вдруг сказал он безо всякой злобы, — дурак, каких ещё поискать надо. У тебя уже половина жизни прожита, а ведёшь себя так, точно тебе лет десять. Ни одной толковой мысли в голове, никакой ответственности за свои поступки. Ты чуть ли не каждый день проживаешь так, будто он последний. Наверное, тебе кажется, что на следующее утро все пережитые проблемы не будут иметь никакого веса. Но это не так, — Когсворт поднял печальный взгляд на Люмьера, — уверяю тебя. Не знаю, чего ты хочешь добиться такими безрассудными выходками. Да, собственно, это и не важно. Такому зануде, как я, не понять, — Люмьер собрался ответить, однако Когсворт заговорил снова. — Но что мне точно известно, так это твоя паршивая натура! Ты неисправимый плут, трепло и дамский угодник. Но чёрт возьми, Люмьер! Да, я тебя люблю. Не знаю за что, но люблю.       С большим усилием он поднялся на ноги и отряхнул полы, а затем и рукава камзола. Несмотря на то, что чуть ранее дворецкий выскочил на улицу в неряшливом виде, он почти тут же поспешил исправить свою оплошность и явился к другу уже, как говорится, при параде. Только лицо было уж очень мрачным. Под глазами чётко вырисовывались тёмные круги — пережитки бессонной ночи. Грустно осознавать, что, став человеком, Когсворт столкнулся с такой неприятной напастью как больные суставы.       — Ладно, — устало произнёс он, обводя комнату внимательным взглядом, — я сюда пришёл не в тёплых чувствах тебе признаваться. Рапиру я вижу, а вот мушкетон — нет. Куда ты его запрятал?       Забыв о боли, Люмьер даже на кровати подскочил от удивления. Наблюдая за тем, как Когсворт беспардонно открывал ящики письменного стола, он совершил попытку подняться следом. Впрочем, неудачную. Голова шла кругом, а мышцы напрочь перестали слушаться. Поэтому метрдотелю ничего не оставалось, как с руганью завалиться обратно на подушку. Его успокаивало лишь то, что вчерашнее завещание находилось в другом месте, и Когсворт не мог чисто случайно наткнуться на него и прочитать.       — Вот правильно, — сказал тот в нравоучительной манере, — после опиума, мой дорогой, нужно лежать и молчать в тряпочку. Это не по моей воле происходит. Хозяин приказал отнести к нему в кабинет ваше с Жаме снаряжение.       — Отнимаете всё самое дорогое.       Когсворт многозначительно поднял вверх указательный палец.       — Не отнимаем, а конфискуем. Это разные вещи. А ты думал, что за учинённое безобразие тебе ничего не будет?       — И слово такое умное, — сказал Люмьер, рассматривая трещины в потолке. — Консфик… конфиз… кон… ай, тьфу! Язык заплетается.       Он снова закрыл глаза. Резкая потребность во сне накатила внезапной волной. И шум, издаваемый Когсвортом, и тиканье часов, и боль в руке стали плавно отходить на второй план. Теперь чувствовалась лишь необъяснимая тяжесть, не позволявшая толком пошевелиться. Мысли в голове начали спутываться, и тогда Люмьер понял, что он уже в шаге от того, чтобы заснуть.       — Как думаешь, он не шутил?       Вопрос прозвучал очень тихо, но дворецкий всё прекрасно услышал. Нет, кто бы что не говорил о возрасте, а слух у Когсворта был хороший.       — Ты о ком?       — О хозяине, — ответил Люмьер, не открывая глаз. — Он и вправду может меня того… ну, розгами?       — По-твоему, мы живём вместе с тираном? Хотя знаешь, пожалуй, тебе бы не повредила парочка розог по спине. Ну так, для профилактики.       Люмьер уже собирался сказать, что думает о таких мерах профилактики, но не смог. Уснул. Только в последний момент почувствовал, как его заботливо закутали в одеяло.

***

      Метрдотель даже не успел дойти до кухни, как для него в сей же миг нашлась работа. Дело в том, что на лестнице он как раз встретился с мадам Поттс, которая явно куда-то торопилась. В руках она держала металлический поднос. На нём красовался чайный сервиз на двух человек.       — Ох, Люмьер, — радостно воскликнула кухарка, — как хорошо, что мы встретились.       Она остановилась на ступеньке, чтобы перевести дух. Оно и немудрено — переносить посуду на верхние этажи было сущим адом, тем более для женщины в возрасте.       — Oui, именно к вам я и направлялся. И, кажется, не зря.       Люмьер покосился на содержимое подноса и тут же смекнул, для кого был сварен чай. Оказалось, что у мадам Поттс появились неотложные дела — непоседе Чипу, как и любому другому ребёнку, нужно вовремя принимать пищу. А доверить такое ответственное дело кому-нибудь другому кухарка просто не могла. Так что Люмьеру оставалось только взять поднос и отправиться исполнять свои прямые обязанности. К тому же прошёл довольно большой промежуток времени, и хозяин, скорее всего, уже перестал злиться.       — Может лучше вы? — спросил он в шутку. — А Чипа я могу покормить хоть с ложки.       — Ну уж нет, — ответила мадам Поттс.       Будто помолодев лет на двадцать, она вспорхнула вверх по лестнице и направилась по своим делам. Люмьер же пошёл искать хозяев. Впрочем, он уже догадывался, где они могли быть.       Двери библиотеки были очень уж огромными, массивными, с широкими позолоченными ручками. Чтобы открыть их, приходилось затрачивать немало усилий. А когда человеку удавалось их открыть, несмазанные петли тут же давали о себе знать. Неприятный скрип разрывал не только тишину, но и барабанные перепонки. Ощущение было не из приятных, и Люмьер это знал. Поэтому зажмурился заранее. И всё же, стараясь проникнуть в библиотеку как можно тише, он не только наделал ещё больше шуму, но и чуть не опрокинул поднос со всем содержимым. Благо успел схватить его двумя руками. В любой другой ситуации Люмьер бы непременно повеселился со своей неуклюжести. Но тогда он рисковал показаться перед хозяевами ещё большим идиотом, поэтому воздержался от каких-либо комментариев. Зато засмеялась Белль.       Она сидела на небольшой софе, поджав ноги под себя, и, конечно же, читала. Чтобы окончательно не замёрзнуть, Белль укуталась в шерстяную шаль и расположилась как можно ближе к огню. К большому удивлению метрдотеля, в библиотеке больше никого не было. Излюбленное кресло хозяина пустовало.       — Bonjour.       Люмьер учтиво поклонился и поспешил обслужить хозяйку. Последняя, кажется, только обрадовалась появлению другого человека. Даже отложила книгу в сторону. Ведь до сегодняшнего дня если уж Белль и садилась за чтение, то отвлечь её от такого занятия было почти что невозможно. Вернуть девушку в реальность не мог даже выстрел из пушки.       — Как давно я тебя не видела, — произнесла она, лучезарно улыбаясь. — У мадам Поттс появились дела?       — Да, ей нужно покормить Чипа.       Люмьер наполнил чашку горячим чаем и аккуратно подал её Белль. Затем поставил на столик сахарницу и снял с неё крышку. Из всех слуг только Люмьер запомнил, что хозяйка любила сама сластить чай. Ей становилось очень некомфортно, когда даже такие простые вещи делали за неё.       — Спасибо, — она сделала один глоток. — Составишь мне компанию? Или ты тоже занят?       — Нет, не занят, — Люмьер ещё раз осмотрелся по сторонам, но так никого и не обнаружил, — а как же хозяин? Я думал, вы проводите время вместе.       — Он только что ушёл. Ему нужно написать письмо. Может ты в курсе, скоро к нам приедет дядя Адама. С усами такой, — Белль провела указательным пальцем над верхней губой. — Он ещё был вместе со своей женой на том завтраке, когда…       Она замялась, но Люмьер дал ей понять, что продолжать не стоит. Его выходка обсуждалась ещё очень и очень долго. Как прислугой, так и хозяевами. Даже сам метрдотель задавался вопросом о совершённом поступке и пришёл к выводу, что хозяин и Когсворт были правы. Гораздо разумнее наплевать на свою гордость и сделать так, как приказывают, чем показывать себя, а заодно и своих господ в плохом свете.       — Присаживайся, — Белль указала на соседнее кресло. — Налей себе чаю. В замке стало уж очень холодно в последнее время.       Люмьер постоял ещё немного, заложив руки за спиной, а затем исполнил просьбу. Ему совсем не хотелось, чтобы хозяин застал его, распивающим чай в библиотеке. Ещё и в компании Белль. Но если госпоже хотелось поговорить, а именно на это она и рассчитывала, то Люмьер просто не мог отказаться.       — Мы с Адамом как раз говорили о тебе сегодня, — начала девушка, насыпая в чашку две ложки сахара. — Разговор… Как бы это сказать?       — Не заладился с первых минут, — закончил за неё Люмьер.       — Да, именно так.       — И в этом нет ничего удивительного. Я превзошёл все ожидания и разозлил его настолько, что он пригрозил мне розгами. Честно признаться, в первое время этим были заняты все мои мысли. А потом Когсворт передал мне, что хозяин не желает видеть ни меня, ни Жаме, ни Мореля. Вот мы ему и не показываемся, — Люмьер чуть подумал, а затем добавил, — хотя это тоже в какой-то степени наказание. Мне ведь так тяжело не привлекать к себе внимания.       — И это правда.       Белль улыбнулась и сделала ещё один глоток. Люмьер последовал её примеру. Попробовав ароматный чай, он почувствовал себя ещё более некомфортно. Девушка это заметила.       — Что-то не так?       — Мне немного совестно пить этот напиток.       — Почему? Ведь это просто чай.       Метрдотель покачал головой.       — Вовсе нет, моя госпожа. Мадам Поттс, видимо, уж очень сильно хотела вам угодить, раз добавила сюда кардамон, — завидев непонимание на лице собеседницы, он поспешил пояснить. — Это специя такая, для чая или кофе. Очень дорогая, между прочим. Вы его не чувствуете?       — Не сочти за глупость, но для меня это обычный чай.       Белль всё же задумалась, посмотрела на содержимое чашки и решила попробовать снова. Сосредоточенность на её лице говорила о многом. Но попытка распробовать что-то новое в напитке не дала никаких результатов.       — Ты и вправду почувствовал его? Этот… кардамон?       — Конечно, ma dame.       — Но это поразительно!       Восхищённый тон хозяйки польстил Люмьеру, но виду он не подал. Ничего сверхъестественного здесь не было. Если тебе приходилось изо дня в день работать с едой, составлять меню на завтрак, обед и ужин таким образом, чтобы господа остались довольны и периодически придумывать что-то новое, выслушивая одобрение или критику от шефа Буша, то ты априори мог отличить по вкусу любые ингредиенты.       — Такая у меня работа, — сказал Люмьер, пожимая плечами.       Белль едва заметно качнула головой, соглашаясь со сказанным, отставила чашку в сторону и получше завернулась в шаль. Книга так и осталась лежать в стороне корешком вверх, а значит разговор ещё не подошёл к концу. И, как понял метрдотель после, его появление оказалось для госпожи просто подарком судьбы.       — Люмьер, можно задать тебе один вопрос?       — Я к вашим услугам.       — Ты никогда не думал о том, что достоин чего-то большего? Что жизнь обошлась с тобой несправедливо?       Сказанные слова, казалось, ввели в ступор даже Белль. Она застыла в кресле, точно изваяние, и смотрела на собеседника широко раскрытыми глазами. На бледных щеках заалел румянец.       Люмьер тоже замолчал. И замолчал надолго. В силу своего характера, он не посмел ответить сразу. Мог бы, потому что вопросы оказались больными, очень личными. Но слишком быстро незаурядная беседа перешла во что-то философское, побуждающее к долгим размышлениям. А когда дело касалось чего-то подобного, Люмьеру стоило тщательней подбирать слова. Будь на месте хозяйки кто-то другой, он бы непременно перевёл разговор в другое русло. Однако в кресле напротив сидела именно Белль. И если для неё было так важно услышать честный ответ, то метрдотель не смел лишать такого прекрасного человека надежды.       — Думал, — тихо ответил он и потупил взгляд в пол.       — И насколько часто? — спросила Белль также тихо.       Люмьер не видел её лица, но он был готов поклясться, что в тот момент оно выражало печаль.       — Каждый раз, когда эта самая несправедливость вступала в свои права. То есть почти всю жизнь.       — А по тебе и не скажешь.       Люмьер чуть улыбнулся и снова посмотрел на девушку.       — Тоже самое можно сказать и о вас, — он сделал вид, что не заметил замешательства на её лице, — эти вопросы мучают не только меня одного, верно? В противном случае вы бы не разговаривали со мной о таких вещах.       — Пожалуй, да.       Белль поправила прядь волос и повернулась к огню. Было необычно видеть ей такой задумчивой и серьёзной. Оставалось только диву даваться, что городские называли её странной, глупой и даже сумасшедшей.       — До недавнего времени я постоянно мечтала о дальних странах, о путешествиях. Всё время витала в облаках, представляя себя то капитаном корабля, то рыцарем в доспехах. А когда повзрослела, то ощутила дикую потребность сделать нечто такое, что перевернёт мир, что поможет другим людям. Мне хотелось доказать свою значимость. А в итоге я вышла замуж за дворянина и теперь провожу всё своё время в старинном замке.       Она посмотрела на обручальное кольцо, обрамлявшее её безымянный палец, и её лицо озарила добрая улыбка.       — Не пойми меня неправильно, я люблю Адама, люблю своего отца, люблю всех вас. Вы для меня значите гораздо больше, чем можно себе представить. Но порой я ловлю себя на мысли, что так и не получила того, что хотела. Да, в моём распоряжении прекрасная библиотека, множество слуг, власть, деньги…       — Однако душа требует совершенно другого.       — Да! — воскликнула Белль, вновь обернувшись к Люмьеру. — Ты понимаешь?       Тот улыбнулся в ответ. Конечно, у него не было такого же богатства, как у хозяйки, деньги ему только снились, а на библиотеку, честно говоря, и вовсе было плевать. Только Люмьер готов был поклясться, что проблемы девушки как-никогда близки его сердцу. Разницей оказалось лишь то, что Белль знала, чего хотела. Люмьер не мог похвастаться тем же. У него вообще не было никакой цели.       — В мире живёт много людей, чьи желания не совпадают с действительностью. Это вполне нормально.       — Разве? Окончить свой век, так и не испытав счастья?       — Нет, в этом нет ничего замечательного. Но вы же знаете, не всем суждено жить долго и счастливо, — произнёс Люмьер осторожно. — Король не может считаться таковым, если у него не будет поданных.       Белль задумалась.       — Счастье одного за счёт несчастья других?       Вопрос оказался риторическим, поэтому метрдотель не счёл нужным отвечать. Вместо этого он предложил ещё чая. Госпожа согласилась.       — И как же тогда быть? — спросила она с живым интересом. — Неужели надо просто смириться? Жить вместе с тяжёлыми мыслями, что тебе ничего не светит?       — Кто-то поступает именно так, кто-то — нет, — Люмьер пожал плечами. — Я ни в коем случае не хочу обижать мою госпожу, но в вашей голове таких мыслей точно не должно возникать. Кто, как не вы, достойны самого лучшего? Уверяю, стоит только попросить, и у вас будет всё.       — С этим я соглашусь. Но по какому принципу живёшь ты? Наши с тобой возможности очень различаются, это правда. Однако ты никогда не унываешь и, как бы забавно это не звучало, даришь свет. Как тебе это удаётся?       Люмьер подал наполненную чашку собеседнице и снова устроился в кресле. Ему начинал нравиться текущий разговор. Было даже неважно, что такая щекотливая тема была затронута не в кругу друзей или знакомых, а со своей же хозяйкой.       — Мой отец как-то сказал, что великое слагается из малого. И долгое время я трактовал его слова немного иначе. Думал, что речь шла о чём-то материальном. О деньгах, например, — Люмьер усмехнулся. — Мне казалось, что благие дела, даже самые незначительные, в конце концов принесут свои плоды. Я не нарушал закон, хотя и мог бы, старался всегда поступать правильно, работал много и упорно. И знаете, у меня появились деньги. Не так много, чтобы жить на широкую ногу. Но это было уже что-то. А затем всё резко поменялось.       Белль чуть приподнялась в кресле и склонила голову на бок. Чай она так и не тронула.       — Что случилось?       — У меня почти не осталось средств к существованию. Училище, в котором мне удалось пробыть только два года, пришлось быстро покинуть. Если честно, я и не думал унывать. Это была забавная история. К тому же я многому научился во время обучения. Не хватало только денег. Но когда я приехал домой, они попросту исчезли. Вы, наверное, понимаете, похоронить одного человека уже довольно-таки дорого, а двоих...       — Мне жаль, — произнесла Белль чуть ли не шёпотом.       Люмьер кивнул и продолжил.       — Но удача всё же не забыла про меня. После непродолжительных скитаний по стране я оказался здесь и сразу расположил к себе хозяев. Только Когсворт относился ко мне с пренебрежением. Однако сами видите, сейчас он во мне души не чает. И вот тогда-то я и понял, что хотел сказать мне отец. Он не требовал от меня невозможного, не видел во мне ни героя, ни короля, ни святого. Ему лишь хотелось, чтобы я был счастлив.       Он рассмеялся, завидев на лице девушки тень недоумения.       — Вижу, что вы не совсем понимаете, моя госпожа. Да, любой родитель будет желать своему ребёнку только самого лучшего. Это так. Но в моём случае всё немножко по-другому. Отец считал, что именно счастье позволяет человеку жить правильно, не причиняя вреда другим. А поскольку я никакой не дворянин, то довольствуюсь чем-то малым. Я не счастлив постоянно. Вовсе нет. Порой наступают такие моменты, когда собственная жизнь совсем меня не устраивает. Но великое слагается из малого. Я доволен, если мне выпадает возможность проснуться чуть позже, чем обычно. Я без ума от ежевичного пирога, который иногда готовит мадам Поттс. Чувствую себя великолепно, если гоню своего коня галопом. Мне хорошо, когда я пью горячий кофе, когда смеюсь, когда целую Бабетту. Когсворту пришлась не по душе моя философия жизни. Да, в общем, она никому не нравится. Я не задумываюсь о том, что будет завтра. Живу сегодняшним днём и наслаждаюсь тем, что дарует мне судьба. И потому… я счастлив.       Люмьер поднялся на ноги и принялся переносить посуду обратно на поднос. Он ни капли не пожалел о своей открытости. Хозяйка была необычным человеком, умным, добрым и на редкость понимающим. Ей можно было рассказать абсолютно всё, и при этом не испытать на себе осуждения.       — Люмьер, тебе не повезло только в одном, — сказала Белль после недолгого молчания.       — В чём же, позвольте узнать?       — В окружении. Может, многие не ценят твою философию потому, что она очень простая. Но поверь мне — она прекрасна!       Метрдотель склонил голову в знак благодарности.       — Если моя госпожа не будет против, то я рискну помочь ей небольшим советом. Знаю, слова такого человека, как я, не играют особой роли, но всё же.       — Скромность тебе не к лицу, — произнесла Белль в шутливом тоне.       — И вам, как ни странно, тоже. Вы упомянули, что до сего момента мечтали доказать всем свою значимость, изменить мир в силу своих возможностей. Моё счастье заключается в мелочах, ваше — в знаниях и помощи другим людям. Тогда почему в глазах хозяйки мне приходится видеть лишь печаль?       — Я ведь ещё ничего не сделала.       Люмьер поправил манжеты и аккуратно поднял поднос правой рукой. Рана почти зажила и уже не беспокоила так, как раньше. Однако Люмьер старался напрягать больную руку только в самых крайних случаях.       — Ошибаетесь, ведь наши жизни вы изменили точно. На фоне остального мира это, конечно же, пустяк. Но просто знайте — для нас вы герой. А остальное придёт со временем, вот увидите.       Белль быстро допила чай, всё ещё не упуская возможность распробовать таинственный кардамон. Затем поднялась на ноги и поставила пустую чашку на поднос. Её лицо озарила добрая улыбка. Если уж слова метрдотеля ей и не помогли, то хотя бы морально поддержали.       — Спасибо, Люмьер. За всё…       Тот поклонился и направился к выходу. Конечно, он не произнёс этого вслух, но служба такому человеку, как Белль, была для него настоящим счастьем.