У подножья жизни

      Когсворт, будучи человеком строгим, пунктуальным и до безобразия педантичным, терпеть не мог, когда в установленный распорядок дня приходилось вносить даже самые незначительные изменения. Пренебрежение временем считалось недопустимым занятием. Если правила гласили начинать рабочий день с семи часов утра, значит так и должно было быть. Если в договоре указаны дни, по которым в замок обязаны доставлять продукты, то необходимо выполнять именно эти условия. А если повара заканчивали свою работу, то кухню нужно было закрывать.       Но в один вечер всё пошло совсем не по плану. За окном уже начинало темнеть, когда дворецкий, по привычке, прохаживался по коридорам. День подходил к концу, так что на своём пути он повстречал всего нескольких человек. Во всех помещениях, в какие удавалось заглянуть, наблюдался идеальный порядок. Так что настроение у Когсворта улучшалось с каждой минутой всё больше и больше. Он даже собирался подняться к себе и поработать ещё часок-другой. Ведь бумажных дел всегда хватало, а молодому хозяину было невмоготу управляться с ними в одиночку. Но идеальный мир рухнул в одно мгновение, когда со стороны кухни послышались весёлые голоса. Они принадлежали троим людям, и Когсворт узнал их с первых секунд.       Догадываясь, что разговор затянется явно не на пару минут, он остановился у распахнутых дверей и недовольно хмыкнул. Оказалось, что без его ведома на кухне хозяйничал Люмьер, а мадам Поттс вместе с Чипом не предпринимали никаких попыток прекратить это безобразие. Они сидели за столом, сплошь и рядом заставленным тарелками, маленькими коробками и соусницами, и переговаривались между собой.       — Кто-нибудь соблаговолит объяснить мне, что здесь происходит?       В ответ мадам Поттс только улыбнулась и продолжила своё занятие. Она осторожно перебирала содержимое одной из коробок, где находились высушенные травы. Чип же не обратил ни малейшего внимания на дворецкого — целиком и полностью был поглощён поеданием зёрнышек граната.       — Эй, дружище, а вот и ты! — радостно воскликнул Люмьер. — Не смог устоять перед желанием опробовать мою блюдо, а?       Когсворт вздохнул.       — Что ты опять вытворяешь?       — Я? — метрдотель кивнул в сторону второй кухни, откуда шёл аппетитный запах чего-то съестного. — Всего лишь готовлю.       Насчёт этого Люмьер не врал — он действительно занимался готовкой. На это указывала не только грязная посуда, сложенная в тазу, но и фартук, который метрдотель напялил на себя. Когсворт усмехнулся и прошёл к столу. Тот бардак, что успели натворить его друзья, начинал действовать на нервы. Про себя дворецкий отметил, что уже не сможет покинуть кухню, пока в ней не восстановится прежний порядок.       — И зачем, позволь узнать?       Люмьер помедлил с ответом, поэтому мадам Поттс взяла ситуацию в свои руки.       — Он решил устроить романтический ужин для Бабетты.       — И заодно накормить нас, — добавил Чип, болтая ногами в воздухе. — Люмьер, а что ты готовишь?       — Да так, по мелочи…       Когсворт, конечно же, не поверил. Он ещё раз осмотрел кухню, хлопнул себя по колену и сел на свободный стул.       — Ну-ну, по мелочи. Как же! Вино, шоколад, фрукты. А там что? — он указал на дальний столик, где уже стояло блюдо с готовыми закусками. — Лучше скажи сейчас, иначе я встану и посмотрю сам.       — Там-то? — Люмьер шмыгнул носом. — Тарталетки.       — С чем?       — С икрой.       Когсворт собственным ушам не поверил. Нет, он был вовсе не против того, что друг собирался устроить свидание. Даже мог простить ему бутылку алкоголя или шоколад, который поставлялся только для хозяев. Но с икрой дела обстояли иначе. Её приготовили специально для гостя, собиравшегося приехать буквально на днях. А Люмьер, который всё прекрасно знал, осмелился использовать дорогой деликатес в собственных целях.       — Да я немного взял, — начал оправдываться тот, — никто и не заметит. Оставил всё, как было, замёл следы.       — Ещё хоть слово, и я оставлю след своего кулака на твоей физиономии!       Чип фыркнул носом, отвернулся, чтобы скрыть улыбку от остальных, а затем не выдержал и захохотал. Мадам Поттс недовольно покосилась сначала на своего сына, затем на Когсворта. Любое упоминание насилия, а уж тем более его воплощение в жизни она попросту не могла терпеть. Поднимать подобные темы в разговоре, даже в шутливой форме, в присутствии мадам было категорически запрещено. Так что Когсворт поспешил извиниться за свои слова.       Люмьер тем временем ретировался в другую кухню. Месяцем ранее ему приходилось ещё хуже. Ссора с Жаме, закончившаяся на тревожной ноте, стала причиной бесконечных разговоров. Кто-то восторгался случившимся, кто-то обвинял или, наоборот, защищал Люмьера, а мадам Поттс была настолько шокирована, что пару дней вовсе не могла нормально работать. Только одна мысль о том, что кто-то из близких людей чуть не погиб, выбила её из привычного ритма. И Люмьер чуть ли не выворачивался наизнанку, пытаясь загладить свою вину. Ещё никогда ему не доводилось извиняться перед человеком настолько долго. Сперва на словах, потом на деле. Ведь как только он встал на ноги после ранения, мадам Поттс, навещавшая его каждый день, перестала с ним разговаривать. Но и вечно обижаться она тоже не могла, так что в итоге сменила гнев на милость.       — Прошу меня простить, не так выразился, — сказал Когсворт достаточно тихо, а затем вновь повысил голос. — Но это никуда не годится! Надо немедленно всё убрать, иначе…       — Иначе хозяин на тебя рассердится, — закончил за него Чип со скучающим видом.       — Вот! Даже ребёнок понимает.       Мадам Поттс покачала головой.       — Скорее, даже он устал от твоих претензий. Не волнуйся, мы всё уберём.       — Конечно, но только после дегустации, — добавил Люмьер, высунувшись из-за дверей. — Приготовьтесь отведать нечто прекрасное. И ты тоже, дружище.       Когсворт задрал подбородок, не желая просто так принимать приглашение. Но уходить он тоже не собирался. Немного потоптался на месте, помог остальным убрать со стола всё лишнее и устроился на свободном стуле. Когда Люмьер расставлял перед друзьями тарелки со своим «шедевром кулинарии», дворецкий безучастно смотрел в окно. Потом нарочито медленно переключил своё внимание на блюдо.       — И что такого в этом мясе? — спросил он равнодушно. — Кроме того, что ты обсыпал его гранатом?       — Сначала попробуй, — предложил Люмьер, улыбаясь. — Можешь, конечно, прочитать молитву. Я не обижусь.       Когсворт проигнорировал его слова и приступил к трапезе. Ел он не с такой охотой, как мадам Поттс или Чип. Но и недовольства на его лице поубавилось. Люмьера это только подбодрило. Он терпеливо ждал, пока кто-нибудь не начнёт делиться впечатлениями. Всё же критики ему попались необыкновенные.       — Хочешь что-то спросить, Чип?       Мальчик кивнул.       — Да, можно мне ещё, пожалуйста?       — Ну уж нет, — запротестовала мадам Поттс. — Тебе пора умываться и идти спать.       — Но мама…       Чип начал было протестовать, но безуспешно. Так что ему ничего не оставалось, кроме как пожелать всем спокойной ночи и пойти к себе в комнату.       — Наверное, мне стоит за ним проследить, — сказала мадам Поттс, подозревая, что сын может её ослушаться. — Но сперва я хочу узнать рецепт, Люмьер. Это было очень вкусно. Правда, Когсворт?       Дворецкий пожал плечами. И с видом профессионального гурмана вытер губы салфеткой. Конечно же ему понравилось, но просто так признавать талант метрдотеля он не хотел. К тому же тот всё ещё был виновен в расхищении пищевых запасов.       — Ну, тут всё просто. Это обыкновенная отбивная в меду и гранатовом соке. В идеале она должна получиться очень сочной и мягкой. Конечно, помимо неё нужен гарнир…       Когсворт закатил глаза.       — Но я решил, что для романтического ужина хватит и мяса, — продолжал Люмьер, не обратив на друга внимания. — Думаю, с вином оно будет ещё вкуснее. Так что, кому добавки?       Мадам Поттс поднялась со стула и прошла к двери. В отличие от дворецкого выглядела она уж очень счастливой.       — Я бы с удовольствием, но мне нужно удалиться. Потом приду и помогу всё убрать. Может, для меня что-нибудь останется.       — Как пожелаете!       Люмьер проводил женщину взглядом, а когда она вышла за дверь, сел рядом с другом и похлопал его по плечу. Всё складывалось как нельзя лучше, и настроение его только улучшалось. А надутый, как мыльный пузырь, Когсворт не спешил начать разговор. Разве можно с успехом отчитать человека, на лице которого застыла блаженная улыбка идиота?       — Люмьер, послушай меня, — произнёс он, делая ударение на последнее слово. — Я понимаю, что для тебя высшим наслаждением является общество красивенькой барышни. Может быть, твоё стремление самолично приготовить ужин достойно похвалы, не спорю. Но нельзя как-то… попроще что ли? Обязательно так выпендриваться и брать то, что тебе не принадлежит?       Люмьер уж очень театрально закинул ногу на ногу.       — Для шикарной женщины — шикарная трапеза!       — Да что ты говоришь?!       — И потом, почему это не принадлежит? — поинтересовался Люмьер скорее у самого себя. — Я работаю в этом замке. Не один день, между прочим, и на высокой должности. Могу я хоть иногда пользоваться своим положением?       Когсворт свёл тёмные брови к переносице.       — Может с учётом своего положения мне сказать обо всём хозяевам?       Его серьёзный тон не сулил ничего хорошего, но Люмьер тоже не намеревался отступать. Свидание уже было запланировано, так что он решил сделать всё возможное, чтобы друг не помешал встрече с любимой. Поэтому во второй раз предложил добавки.       — Ты надо мной издеваешься! — воскликнул Когсворт.       — Вовсе нет, просто я пытаюсь найти компромисс. Мне нужна твоя помощь, старина. S'il te plaît, в последний разочек!       Люмьер обхватил ладонь дворецкого, чтобы тот случайным образом не убежал.       — Ага, и чтобы я согласился, ты дал мне взятку едой?       Не дождавшись ответа, Когсворт махнул свободной рукой. Чутьё подсказывало, что подобные просьбы от Люмьера будут появляться, как минимум, единожды в неделю. И что злополучное «в последний разочек» растянется на долгие месяцы и ещё более долгие годы. Но если собеседник умеет грамотно просить о помощи, то почему бы и нет? К тому же никто не забывал о духе товарищества.       — Ладно, по рукам, — Когсворт поморщился и отстранился от повеселевшего Люмьера. — Вот только без этих твоих поцелуев! Будешь свою ненаглядную ими баловать, — он кивнул на тарелку. — Выполняй свою часть сделки, а то я передумаю.       — Я тебя обожаю!       Спустя минуту перед дворецким оказалась новая порция, за которую он принялся незамедлительно. Люмьеру только и оставалось, что наблюдать за происходящим. Даже словом не обмолвился, пока друг не заговорил сам.       — Ты так и не сказал, зачем устраиваешь ужин. Какой-то праздник?       — Нет, просто свидание.       Когсворт, естественно, не поверил. Иначе он бы не был самим собой. Собственная проницательность никогда его не подводила.       — И всё? Больше никаких причин? — он задумчиво повертел вилкой в руках, а затем громко звякнул ею по тарелке. — А ну-ка погоди! Ты что, хочешь сделать ей предложение?       У него даже дыхание перехватило от такой догадки. По представлениям дворецкого Люмьер мог учудить и не такое. Но, к великому счастью, ничего такого друг делать не планировал. Хоть румянец на его щеках и говорил о многом.       — Mon Dieu, старина, конечно же нет. Бабетта сказала, что ей нужно поделиться со мной чем-то важным. А к серьёзному разговору необходимо подобрать соответствующий настрой, создать уютную обстановку.       — Ага, романтическую, — буркнул Когсворт. — И что? Никаких догадок?       Люмьер только пожал плечами. Его, в отличие от друга, это волновало в последнюю очередь. И заместо ответа он без всяких церемоний отцепил от камзола дворецкого часы, притянул к себе и посмотрел на циферблат.       — Осталось полчаса, — заявил он в деловом тоне, — а у меня ещё ничего не готово. От помощи я бы не отказался.       — Отдай!       Когсворт отобрал часы.       — Не увиливай от ответа и говори, как есть.       — Да не знаю я. Мало ли, о чём она захотела со мной поговорить. Тебе-то что?       Люмьер поднялся на ноги и стал наспех складывать грязную посуду в таз. Потом составил все коробки и банки со специями на отведённую им полку, потом, опомнившись, снял фартук и повесил его на крючок у входа. Когсворт же и не думал что-то делать. Он так и остался сидеть на прежнем месте. Немного прищурив глаза, он смотрел на метрдотеля не то с сочувствием, не то с осуждением.       — Ну что ты смотришь?       — Такое положение вещей меня очень волнует.       Люмьер замешкался, а затем и вовсе остановился посреди кухни. Он искренне не понимал, к чему клонит Когсворт.       — Какое положение? О чём ты?       — Это нечто «важное» — не результат вашего с ней… общения?       Пауза оказалась неловкой. Очень неловкой. Одному стало немного стыдно, что он вообще рискнул спрашивать о таких вещах. Второй сначала и не сообразил, о чём шла речь, поэтому просто молчал. А когда до Люмьера всё-таки дошла тема разговора, он совсем уж эмоционально ахнул и прикрыл рот рукой. Потом начал активно жестикулировать, силясь в то же время сказать хоть что-нибудь. Но ничего не получалось. Ситуации, от которых дар речи попросту улетучивался, метрдотель не любил больше всего.       — Когсворт! — вскрикнул он настолько громко, что зазвенели подготовленные для ужина хрустальные фужеры. — Да как ты мог о таком подумать?!       — Ты её каждый день в каком-нибудь угле зажимаешь! О чём мне ещё думать?!       На эмоциях дворецкий вскочил на ноги.       — О чём угодно, но только не об этом.       — Ты ещё мне будешь указывать, о каких вещах думать, а о каких не думать?       Когсворт подошёл к другу почти вплотную и посмотрел на него снизу вверх. Всё же Люмьер был выше его на целую голову.       — Представь себе, — заявил тот, немного успокоившись, — например, ты можешь просто не подглядывать за нами. Тогда и плохих мыслей будет меньше.       — С чего ты взял, что я слежу? Нужны вы мне больно.       Люмьер хитро улыбнулся.       — То есть не подглядываешь?       — Нет, не подглядываю, — Когсворт скрестил руки на груди и чуть опустил взгляд. — А у вас ничего не было?       — Да чтоб мне провалиться на этом месте!       — Что-то с трудом верится.       Люмьер хмыкнул и, взяв себя в руки, приступил к последним приготовлениям. Ему ещё предстояло накрыть стол и окончательно привести себя в порядок.       — Ну и не верь…

***

      Действие лекарства оказалось уж очень сильным. Возможно, дело было в большой дозе, на которую не поскупился доктор. Либо сам Люмьер отличался чувствительностью к опиуму. Но, так или иначе, в забвении он пролежал почти весь день. Очнуться ему удалось ближе к ночи, когда болезненный жар начал постепенно сходить на нет.       Первым, что Люмьер почувствовал после пробуждения, была жажда. Во рту пересохло, а горло неприятно стянуло. Противиться желанию выпить воды оказалось просто невозможно, и Люмьер заворочался. Тут же дала о себе знать больная рука. Рана пульсировала и как будто обжигала кожу вокруг. Лекарство немного уменьшило страдания, но, видимо, боль собиралась проходить ещё не скоро.       — Проснулся? — прозвучал знакомый голос. — А я уже собиралась тебя будить.       Люмьер с трудом открыл глаза и увидел Бабетту. Она сидела рядом, на том же месте, где и Когсворт ранее. Во тьме её черты лица были едва различимы. Но Люмьеру хватило всего несколько секунд, чтобы понять, насколько плохое настроение у возлюбленной. Ещё не до конца проснувшись, он предпринял попытку что-нибудь сказать. Но вышло неудачно — язык прилип к нёбу, и с губ сорвалось неразборчивое мычание.       — Хочешь пить? Я принесла чай.       Люмьер кивнул и аккуратно, стараясь не шевелить левой рукой, принял сидячее положение. Перед глазами всё поплыло, и его качнуло в сторону.       — Ну уж нет! Пока мы с тобой не поговорим, даже не смей терять сознание.       Бабетта толкнула Люмьера в плечо, чтобы тот ненароком не свалился с кровати, и подала ему наполненную до краёв чашку. Он с жадностью осушил её за пару глотков, затем вторую и третью. Чай, ещё не успевший остыть, обжигал горло. Но Люмьер не обращал на это никакого внимания. Он пил до тех пор, пока небольшой чайник окончательно не опустел. Но и тогда сухость во рту никуда не исчезла.       На прозвучавшую благодарность Бабетта никак не отреагировала. Она поставила пустую посуду на письменный стол, прошла на середину комнаты и почему-то остановилась. Только этого хватило Люмьеру, чтобы ощутить нарастающее напряжение. Ему не пришлось что-то говорить — Бабетта сделала это первой. И никогда в её голосе не было столько печали, как в тот день.       — Я не могу в это поверить, — сказала она тихо. — Не могу поверить, что ты так поступил. Неужели это правда?       — Смотря, о какой правде ты спрашиваешь.       Люмьер посмотрел на возлюбленную, и их взгляды встретились. Тогда-то он испугался по-настоящему. И не потому, что на него могли накричать или кинуть ему в голову что-нибудь увесистое. Причина была в другом, в её глазах. Бабетта плакала.       — Ты вызвал его на дуэль? — её голос задрожал. — Вы хотели убить друг друга… из-за меня?       — Никто не хотел никого убивать.       — А рука?       Люмьер пожал плечами и тут же пожалел об этом. Боль возникла и в области ключицы.       — Моя ошибка, не бери в голову.       — Ты серьёзно?! Тебя чуть не проткнули насквозь!       Едва ли не срываясь на крик, Бабетта начала пересказывать случившееся в таких подробностях, будто присутствовала на дуэли лично. При этом не гнушаясь высказывать своё мнение через каждое слово. Чтобы хоть немного совладать с собой, в руках она сжимала свой фартук. Дошло до того, что на нём образовались складки.       — Я, между прочим, защищал твою честь, — Люмьер оборвал девушку на полуслове.       Слушать надуманные обвинения в свой адрес он не желал. А сдавать свои позиции тем более. Жаме слишком много себе позволял и, рано или поздно, должен был ответить за свой поступок. И если Люмьер считал правильным решать проблемы по-мужски, то Бабетта придерживалась строго противоположной точки зрения.       — Отвратительное оправдание! Ты живёшь не в Средневековье. Какое тебе вообще дело до этого?       — Не знаю. Может потому, что мы признавались в любви друг к другу? — метрдотель посмотрел на помрачневшее лицо девушки. — Или за те дни, когда ты от меня бегала, что-то поменялось?       Она даже рот открыла от удивления.       — Замолчи немедленно!       — Или что? Кинешь в меня вазу? — Люмьер хмыкнул и отвернулся к стене. — Руку она дверью защемила. Ага, конечно.       Тишина воцарилась лишь на несколько мгновений. А затем послышались обиженные всхлипы. Бабетта, вопреки ожиданиям, не собиралась уходить, громко хлопнув дверью. Для неё разговор ещё не окончился. Но и сдерживаться ей приходилось всё труднее.       — Не говори так, — она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Ты ведь знаешь, что не безразличен мне.       Лжи в её словах не было. Люмьер действительно знал. Иначе он бы не рисковал жизнью минувшим утром.       — Но любишь ли ты меня также, как люблю тебя я? — голос Бабетты был чуть охрипшим и немного тяжёлым.       — Тебя это интересует? — Люмьер вновь обернулся к ней. — Тогда подойди ко мне.       Он указал на стул, но девушка не обратила на это никакого внимания. Она небрежно отодвинула мебель ногой и села на край кровати. Её измученный вид вызывал жалость, и тогда Люмьер чётко осознал свою вину перед человеком, ради которого всё и произошло. Он приблизился к ней, замер на секунду и поцеловал в губы. Бабетта будто и не заметила никаких изменений. Она продолжала сидеть неподвижно, не отвечая на поцелуй.       — Теперь веришь? — спросил Люмьер, чуть отстранившись.       Пользуясь случаем, он дотронулся до холодной щеки возлюбленной и вытер слёзы.       — Обещай, что не будешь лезть на рожон из-за меня, — сказала Бабетта в ответ. — Я не вещь, за которую нужно соперничать и не приз для победителя. Я могу постоять за себя сама. А если мне понадобится твоя помощь, то я не стану скрывать этого.       — И всё же ты промолчала, позволяя Жаме ходить с самодовольной физиономией. Он ударил тебя?       Бабетта замотала головой.       — Нет, он бы не посмел. Это, — уголки её губ чуть дрогнули, — это моя ошибка. Не бери в голову.       — И ты кинула в него вазу.       — Я кинула в него вазу, да.       Люмьер слабо усмехнулся и взял руки любимой в свои. Если бы кто-то спросил о его чувствах в тот момент, он бы ответил, что испытал гордость. Не каждая девушка швыряется антиквариатом в ухажёров только потому, что любит другого.       — Обещаю, — прошептал он. — Извини, что заставил тебя плакать.       — Спасибо, — Бабетта обняла его за шею. — Ведь если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу.

***

      — Как я мог на это согласиться?       Когсворт стоял у окна и рассеяно смотрел на проплывающие по чёрному небу облака. Лунный свет то скрывался за ними, то снова появлялся, освещая голую землю призрачными бликами. Но дворецкий вовсе не любовался ночной красотой. Все его мысли были сосредоточены на затее Люмьера.       — И всё же ты это сделал, — подметил тот, вертясь перед зеркалом. — Успокойся. Нет никаких причин для паники.       Слова друга нисколько не успокоили Когсворта. Он вздохнул, но от окна не отвернулся. Прогулки после отбоя его не волновали, на ужин «за счёт заведения» тоже мог закрыть глаза, но бальный зал…       — Если бы ты устроил свидание где-нибудь в другом месте, я бы ни слова не сказал.       Люмьер на мгновение оторвался от разглядывания своего отражения, смерил Когсворта недовольным взглядом, а затем продолжил наводить марафет. В свете трёх свечей давалось это гораздо труднее, чем днём.       — Брось! Бальный зал — идеальное место для приятного общения. И потом там есть балкон. Мы с Бабеттой можем подышать свежим воздухом.       — А на улице этого сделать нельзя?       — Ну как можно! Не могу же я позволить даме бродить холодной ночью по саду.       — Пусть оденется потеплее — съязвил Когсворт.       Он закрыл окно, которое до этого оставил чуть приоткрытым. Стекло в раме угрожающе зазвенело. Возможно, если бы дворецкий приложил чуть больше усилий, оно бы попросту вылетело. Люмьер сделал вид, что не услышал едких замечаний. Он ещё немного покрутился перед зеркалом, а затем обернулся к другу.       — Лучше скажи, как я выгляжу?       — Как обычно.       — То есть великолепно?       Когсворт промолчал.       — Ну ради Бога! — воскликнул Люмьер. — Всего лишь маленький ужин. И при этом никакой музыки, никаких танцев. Это уже и свиданием-то назвать нельзя.       — По-моему, так даже лучше.       — А ты у нас профессионал? Хотя, чему я удивляюсь? Ты, наверное, и не влюблялся ни разу.       Дворецкий опять ничего не ответил. Но, даже в плохо освещённой комнате, его реакция на сказанные слова не осталась незамеченной. Он вжал голову в плечи и снова отвернулся к окну. Говорить о подобных вещах ему точно не хотелось. И тогда Люмьеру открылась истина. Он присвистнул от удивления.       — Или влюблялся?       Собственная догадка показалась Люмьеру нереальной и в какой-то степени безумной. Разве могло быть такое, что Когсворт испытывал сильную привязанность к кому-либо? Зануда Когсворт? Абсурд! Пресловутые летающие рыбы, о которых рассказывала госпожа, казались куда более правдоподобными существами, чем влюблённый дворецкий.       — У тебя уже время поджимает.       Когсворт постучал ногтём по циферблату часов. Только вероятность того, что он смог разглядеть расположение стрелок при лунном свете, оказалась уж очень мала.       — Нет-нет-нет! — всё ещё шокированный новым открытием, метрдотель подошёл к другу и приобнял его за плечи. — А ну-ка рассказывай. Кто она?       — Она?       — Да, кто эта дама, что сумела растопить твоё чёрствое сердце? Я хочу знать.       Когсворт сконфузился ещё больше.       — Много знать будешь, быстрее состаришься!       — А ты умеешь убеждать, — Люмьер рассмеялся, но сразу поубавил пыл. — Но она ведь красивая, да?       Он шутливо подтолкнул дворецкого в бок. Свидание, до которого и вправду осталось совсем мало времени, теперь отошло на второй план. Ведь за годы дружбы заводить разговор о женщинах доводилось только Люмьеру. Когсворту оставалось лишь по привычке закатывать глаза и жаловаться на то, что подобные разговоры сводят его с ума. Оказывается, что любовные амуры и его не обошли стороной.       — Очень… — неожиданно ответил он.       Люмьеру этого, конечно же, не хватило.       — И ты любил её?       — Да, любил. Она осталась далеко в прошлом. Но, честно говоря, я не перестаю думать о ней до сих пор.       — Вот оно как, — Люмьер озадаченно потёр затылок. — Слушай, это не моё дело. Но что тебе помешало?.. Ну, ты понимаешь.       Он ожидал, что теперь друг точно не будет удовлетворять его любопытство, и что история любви окажется навечно окутанной завесой тайны. Однако для Когсворта, видимо, наступил вечер откровений, потому что скрывать что-либо он явно не собирался. Правда, напрямую тоже не спешил отвечать.       — Всё просто, — он посмотрел на Люмьера, — она сблизилась с другим человеком. А я не стал этому препятствовать.       — Совсем не стал?       Когсворт кивнул.       — Совсем. Порой не стоит рушить человеку жизнь, старина. Даже если ты любишь его до беспамятства.       Теперь настала очередь Люмьера промолчать. И он сделал это. К тому же время поджимало, а на свидание опаздывать не стоило. Бабетта могла рассердиться. И всё же слова Когсворта прозвучали с такой поучительной интонацией, точно их следовало запомнить. В конце концов, у друга было намного больше жизненного опыта. Поэтому Люмьер, сам не зная почему, принял этот совет во внимание.

***

      Люмьер пришёл на место встречи чуть ли не в последний момент. Разговор с Когсвортом немного затянулся, и потому пришлось потратить время на то, чтобы добраться до холла. Оставалось всего несколько минут до назначенного времени. И Люмьер решил воспользоваться ими, чтобы ещё раз рассмотреть себя в зеркале. Благо теперь в замке их было достаточно.       — Всё прихорашиваешься? — послышался приятный женский голос.       Это была Бабетта. Лишь один раз взглянув на неё, можно было лишиться дара речи, что, собственно, и случилось с Люмьером. На девушке было надето лёгкое белое платье с чёрным кружевным поясом. Но выглядела она настолько великолепно, что метрдотелю было и вовсе безразлична простота наряда.       — Чего молчишь? — Бабетта улыбнулась и смущенно опустила глаза. — Выгляжу не очень, да?       — Ma cher, ты… ты прекрасна!       Люмьер подошёл к ней и взял за руку. В полумраке девушка была похожа больше на ангела, чем на человека. Разве только крыльев не было. Хотя это даже и к лучшему. Ведь если бы у неё были крылья, она непременно бы улетела, а этого Люмьеру хотелось меньше всего.       — Идём, я приготовил кое-что.       Бабетта последовала за ним. Всю дорогу с её лица не исчезала счастливая улыбка, а когда её взору предстал и сам сюрприз, она и вовсе вскрикнула от удивления. В дальнем конце бального зала стоял небольшой стол, накрытый белой скатертью. Сервировка на двоих, хрустальные фужеры, салфетки, зажжённые свечи в серебряных подставках — всё по канонам романтики, причём не дешёвой. Люмьер брал не только продукты, предназначавшиеся хозяевам и гостям, но и дорогую посуду. Может и хорошо, что дворецкий разбирался в обслуживании не так хорошо, как его друг. Иначе его бы точно хватил удар.       — Но как? — поинтересовалась она уже шёпотом, стараясь не засмеяться. — Дурачок, нас же заметят.       — А мы посидим тихонечко.       — Ты всё это приготовил один?       — Почти, — Люмьер отодвинул стул. — Прошу, мадемуазель!       В тот миг Бабетта выглядела такой весёлой и безгранично счастливо. Трудно поверить, что в иной ситуации она могла вести себя как-то иначе. Глядя на то, как она молча наблюдала за последними приготовлениями, сложив руки на коленях, Люмьер стал забывать об её намерениях сказать нечто важное. Он взял с тележки бутылку красного вина и с заговорщицким видом поставил её на стол. На слегка осуждающий взгляд возлюбленной он только махнул рукой, дескать всё под контролем.       Несмотря на все душевные метания Когсворта и не самое лучшее время для свиданий, ужин прошёл просто великолепно. Влюблённым наконец-то довелось побыть наедине чуть больше, чем десять минут, и просто поговорить друг с другом, зная, что их никто не потревожит.       — Мне ещё никогда не доводилось пробовать икру. Думала, что она мерзкая. А оказалось, наоборот, очень даже вкусная.       — Тогда я доволен, — сказал Люмьер, убирая посуду обратно на тележку. — И как тебе моя стряпня? Есть можно?       Бабетта удовлетворённо облокотилась на спинку стула.       — Ты смеёшься? Я такой вкуснятины в жизни не ела!       — Приятно слышать.       — И потом отбивная намного сытнее. Все эти закуски всё равно не идут с ней ни в какое сравнение. Даже не знаю, сколько нужно съесть этих… корзиночек, чтобы насытиться. А про ту жуть, что была на свадьбе у хозяев, я даже говорить не хочу.       Люмьер задумался, пытаясь вспомнить праздничный стол и что из еды на нём находилось. Когда же понял, о чём шла речь, то улыбнулся.       — Ты про креветок?       — Кажется, да. Они такие страшные.       — Ну, они тоже считаются лишь дополнением к основному блюду. Как мне кажется, наличие на столе всякого рода деликатесов лишь повод показать свой достаток, — поймав заинтересованный взгляд девушки, Люмьер иронично усмехнулся. — Но самое смешное даже не в этом. К каждому приезду гостей я распоряжаюсь накрыть на обеденный стол поднос с креветками, и каждый раз к ним никто не прикасается.       — Я же говорю, что они выглядят жутко.       — Или гости просто думают, что еда ненастоящая. Может мне стоит предупреждать их об этом?       Бабетта снова рассмеялась. Люмьер неотрывно наблюдал за ней весь вечер. Видел её улыбку, видел живой блеск в глазах и раз за разом осознавал, что влюблен в эту девушку по уши. Ранее он ощущал подобное и в отношении других, но ни к одной ему не довелось привязаться настолько сильно. С Бабеттой они встречались уже несколько лет, и у них никогда не возникало мыслей, что пора бы отдохнуть друг от друга. Было место и для ссор, но разве без них могут существовать хорошие отношения? А Люмьер верил, что у них всё и впрямь серьёзно.       За время их ужина погода не испортилась. Наоборот, облаков стало меньше. И теперь на небе красовался почти что полный диск луны. Стояла упоительная тишина, только ветер изредка качал ветви деревьев. Бабетта, повеселевшая ещё больше после вина, увлечённо рассказывала о повседневных вещах. Она говорила то о нескончаемой работе, то о Жанетте, умудрившейся закрыть себя в кладовке, то о пропавших фарфоровых вазах.       — В последний раз я обнаружила пропажу во вторник, — не переставая улыбаться, Бабетта начала загибать пальцы. — До этого исчезла ваза со второго этажа, а в начале лета мне не удалось найти ту, с розовыми лилиями.       — То есть три пропажи за месяц?       Люмьер задумчиво хмыкнул. Подругу явно не заботила пропажа вещей, а вот ему происходящее казалось подозрительным. Тем более, что он сам стал замечать нечто подобное. Коробки с дорогими специями опустошались гораздо быстрее, чем гласили записи в расходном журнале, стали исчезать статуэтки с каминных полок, а про посуду и говорить было нечего. Столовые приборы из серебра будто снова ожили и разбежались по углам.       — Думаешь, у нас завёлся воришка? — ответила вопросом на вопрос Бабетта, как бы подтверждая вслух мысли Люмьера.       — Либо Жаме прячет эти несчастные вазы. Ради собственной безопасности.       Бабетта скрестила руки на груди.       — Ты будешь вечно припоминать мне это, да?       — Это весело, — Люмьер пожал плечами.       Он приблизился к одной из каменных клумб, установленных рядом со скамейками, и извлёк из неё букет красных роз. В оранжерее их оставалось не так уж много, но Люмьера это не остановило.       — Видишь, какие они красивые? Прямо как ты.       Бабетта улыбнулась и с благодарностью взяла подарок. Она никогда не говорила, какие из цветов ей нравятся больше. Но Люмьер решил остановиться на розах. Всё-таки они стали местным символом любви. Так почему бы и нет?       — Да, красивые, — девушка вдохнула приятный аромат. — Что же, поставлю их в вазу. Время ещё есть.       Стоило ей сказать последнюю фразу, как она тут же оторопела и опустила глаза в пол.       — Время? — переспросил Люмьер, но потом, вспомнив главную цель их встречи, тут же всё понял. — Как я понимаю, настал черёд для того самого важного разговора?       — Да… — девушка запнулась и взяла его за руку. — Боже, я совсем забыла об этом.       Про себя метрдотель отметил, что с ним произошло тоже самое. Вдвоём, им удалось прекрасно провести остаток дня, а потому возвращаться к чему-то обыденному совсем не хотелось. Тем более, когда в этом обыденном тебя заждались неприятные новости.       — Я не хочу расстраивать тебя, — сказала Бабетта уж очень печально. — Ты устроил просто замечательное свидание, правда.       — Говори, ma amour. Если возникла проблема, мы разделим её вместе.       Люмьер хотел улыбнуться, но у него не получилось. Он даже не мог примерно представить, чего ждать. Ведь до сего момента не возникало никаких причин, чтобы в близких отношениях появилась брешь. Оказалось, что одна вещь всё же была. И она грозилась породить не брешь, а целую пропасть.       — Я уезжаю, Люмьер.       Её голос как будто потонул в ночной тьме. Люмьер услышал его, но точно издалека. Словно Бабетта стояла не рядом с ним, а где-то очень далеко. Он смотрел на её бледное лицо и не мог поверить в услышанное. Уже второй раз за вечер чужие слова вводили его в такой ступор.       — У-уезжаешь? — произнёс он в замешательстве. — Куда?       — Домой, к родителям. И предвидя твой вопрос, сразу отвечу. Я не знаю, когда вернусь.       Пауза между двумя возлюбленными оказалась ещё более неудобной, чем прежде. Девушка смотрела на Люмьера с нескрываемым беспокойством. Она наблюдала за реакцией, с замиранием сердца ждала его ответа. А ему даже нечего было сказать. Новость оказалась неожиданной, а потому шокировала его. Никогда ещё девушки не подходили к нему и не говорили, что уходят. Как правило, всё было наоборот.       — Всё это так… неожиданно, — произнёс он на выдохе.       — Прости.       — Нет, не извиняйся. Я тебя понимаю. Поверь, будь у меня возможность, уехал бы без промедления. Но дело в том, что некуда мне ехать, и денег у меня нет. Главное, чтобы ты была счастлива.       Бабетта дотронулась до его щеки, улыбнулась. Она была рада, что её поняли. В общем-то, это единственное, чего она действительно хотела. А Люмьер, хоть и оставаясь в проигрыше, не мог отказать ей. Один раз он уже причинил ей боль только потому, что поступил неправильно. Теперь же такого точно не произойдёт.       — Merci, Люмьер, — прошептала Бабетта ему в губы.       Затем поцеловала, плавно отстранилась и… ушла. Так и закончилось их свидание. Такое прекрасное в начале, и такое трагичное в конце.       Люмьер устало потёр переносицу и спустился с балкона обратно, в бальный зал. Свечи уже почти догорели, так что в помещении стало ещё темнее, чем прежде. Люмьер опустился на один из стульев и стал смотреть на один из огоньков, рьяно метавшийся из стороны в сторону. Стоило любимой девушке только уйти за двери, как метрдотель ощутил невыносимую тоску. И сколько ему предстояло прожить без Бабетты? Ответа, к сожалению, не знал никто. А от этого на душе становилось только хуже.       — Ты знал, что так будет? — поинтересовался Люмьер, когда в бальном зале появился дворецкий.       — Догадывался.       Когсворт подошёл ближе и сел на соседний стул. По его мрачному выражению лица можно было догадаться, что он тоже не в восторге от произошедшего.       — Так что произошло?       — Она ушла, — сказал Люмьер, окончательно убедившись, что всё это происходит на самом деле.       В пламени свечи тёмные глаза Когсворта сверкнули, словно у кота.       — И ты отпустил её. Почему?       — Почему? — Люмьер усмехнулся, вспоминая хозяина. — Потому что я её люблю.