У подножья жизни

      Как известно, время — штука интересная. Казалось бы, его ход никогда не нарушается. Всё идёт своим чередом, день сменяется ночью, осень уступает свои права зиме, зима — весне, и так из года в год. Время постоянно, оно не подчиняется никому, кроме себя. Но порой с ним могут происходить странные вещи. Если человек ждёт или занимается каким-нибудь неприятным ему делом, минуты тянутся невыносимо долго. И наоборот, когда время хочется хоть на сколько-нибудь оттянуть, оно беспощадно летит вперёд, да ещё с такой скоростью, что за ним бывает трудно уследить.       Люмьер, пребывавший в не самом лучшем расположении духа, тоже заприметил такую закономерность. Новый день обещал быть насыщенным и ярким, но только не для него. С самого утра у ворот стояла повозка. А это значило лишь одно — Бабетта собиралась покинуть эти края и оставить замок позади. Она уезжала, и уезжала надолго. Может быть, даже навсегда. От таких мыслей у Люмьера внутри всё переворачивалось. Он морщился от неприятного чувства в груди и постоянно смотрел на часы. Сначала в кухне, потом в столовой, во время завтрака. Время летело незаметно, неумолимо приближая печальный исход. И оттого на душе было тяжело.       Обеденный стол заливал яркий свет. В связи с приездом важного гостя слугам пришлось изрядно потрудиться, чтобы столовая, кабинеты и спальни сияли от чистоты. И оно того стоило. Господин Бюжо, дядя Адама по материнской линии, оказался на редкость замечательным человеком. Ни то воспитание, ни то какие-то личные взгляды на жизнь не позволяли ему смотреть на других свысока. Устроенный для него, по меркам Когсворта, «скромный» приём и вовсе привёл господина Бюжо в восторг.       — Да, он славный, — поддакнул месье Морис, попивая горячий кофе. — Пожалуй, он единственный из всей той братии, кому я с удовольствием пожал руку.       Вместе со своей дочерью, они решили перекусить позже, чем Адам и его дядя. У последних как деловые, так и родственные отношения складывались как нельзя лучше, поэтому остальные решили оставить их наедине. К тому же в этот день господа планировали съездить на охоту и сели завтракать чуть ли не с рассветом.       — Ох, papa, ты слишком строг к ним. Они хорошие люди. Просто мы… — Белль задумалась, стараясь подобрать правильные слова, — ещё не привыкли к ним.       Она сидела рядом с отцом. Книжный томик, весь потрёпанный от времени, лежал прямо перед ней. Но на сей раз погрузиться в чтение она не захотела. Поговорить с родным человеком было гораздо приятнее.       — Вот именно, не привыкли! Особенно я.       Белль засмеялась.       — Не волнуйся. Ты, наконец, запомнил, где находится твоя комната. Значит, всё образумится. Вот увидишь.       Она не шутила. С тех самых пор, как Морис окончательно перебрался жить в замок, он долгое время не мог сориентироваться в пространстве. Не было ни дня, чтобы его буквально за ручку не отводили в нужные ему спальню, библиотеку или столовую. Даже главный холл ему удавалось найти с большим трудом. Оставалось только диву даваться, как такой умный человек, что посвятил жизнь изобретательству, мог попадать в подобные ситуации.       Месье Морис и сам смеялся со своей беспомощности, но ничего не мог с собой поделать. Таким он был человеком. Скромным, тихим, не нуждающимся в роскоши. Допив кофе, он с увлечением стал рассматривать узор на дне чашки. Видимо, вспомнил об известном способе гадания на кофейной гуще. Но затем быстро отставил посуду в сторону и посмотрел на метрдотеля.       — Да, Люмьер, — начал он скромно. — Всё хотел спросить. Те помещения, что были выделены мне под мастерские. Что там располагалось?       — Тюремные камеры, месье.       Люмьер с трудом отвёл взгляд от окна, в котором наблюдал за приготовлениями к отъезду. Страх, что он пропустит момент расставания, почему-то преследовал его с самого утра, не давал сосредоточиться на работе. Однако вопрос Мориса казался несколько занятным, и Люмьер позволил себе отвлечься от дурных мыслей.       — Правда что ли?       — Oui. Ещё кофе?       Морис качнул головой. Он уже успел попробовать всё, что было на столе. Начиная от обыкновенной каши и заканчивая пирожными со сливками.       — Госпожа?       — Если только немного, — Белль улыбнулась. — Спасибо.       И пока Люмьер приводил её просьбу в исполнение, Морис решил продолжить расспрос.       — Откуда вообще в замке тюремные камеры? Нет, я понимаю иметь одну. К примеру ту, что в башне. Отвратительное место, да, — он почесал переносицу. — Но зачем они в подвале?       — Дело в том, что наш замок очень древний. Он перестраивался, обновлялся. Что-то постоянно переделывали, но некоторые помещения остались нетронутыми. В том числе и подвальные. А раньше у каждого влиятельного человека имелись личные тюрьмы и… — Люмьер замялся, не зная, как закончить свою мысль, — и комнаты наказания.       — Пыточные, — сухо добавила Белль.       Морис удивлённо приподнял брови.       — В самом деле? Вот к такому я точно не привыкну.       — Увы, папа, но неоправданную жестокость пока никто не отменял. Хорошо, что теперь то место стало твоей мастерской. Всё так, как ты и хотел, верно?       Белль поднялась на ноги и взяла книгу. Морис последовал её примеру.       — Конечно, примусь за дело прямо сейчас.       — Отлично, — она поцеловала отца в щёку. — Я буду в библиотеке. Спасибо за завтрак, Люмьер.       Метрдотель поклонился хозяевам, а когда они ушли, кивком подозвал к себе Мореля. Тот, с нетерпением дожидаясь своей очереди в коридоре, рискнул просунуть голову в дверь. Потом показался уже полностью. Позади себя, со страдальческим видом, он тянул тележку для посуды.       Несмотря на то, что Морель также собирался покинуть своё рабочее место и начать жизнь с чистого листа, он решил остаться на «некоторое время». На все вопросы либо отвечал с неохотой и уж очень размыто, либо отнекивался и переводил тему в другое русло. По этой причине Люмьер так и не смог выпытать у официанта правду. Но, в конечном итоге, разве это было так важно? Морель заслужил статус хорошего слуги. Он беспрекословно выполнял приказы и всегда приходил на помощь, даже если его об этом не просили. С ним работа шла гораздо быстрее, и потому Люмьер ценил своего нового друга лучше всех.       — А у меня новости, — сказал он, указывая на окно. — Через минут пятнадцать-двадцать они уже уедут. Мне Жан Клод сказал, а ему кучер.       Люмьер чуть не выпустил тарелку из рук.       — Уже?! Так скоро?       Он посмотрел сначала на каминные часы, потом на стол, который предстояло убрать, и тяжко вздохнул. Такими темпами он бы никогда в жизни не успел подоспеть к Бабетте в назначенное время.       — Ну что вы, не расстраивайтесь, — поспешил успокоить его Морель, которому, видимо, судьбой было предначертано выручать метрдотеля в любых ситуациях. — Ступайте, а я приберусь.       Люмьер, не веря собственным ушам, обернулся к нему и посмотрел так, словно ему не предложили помощь, а рассказали глупый анекдот. Но Морель даже не собирался шутить. Он вообще мало шутил, а если и делал что-то подобное, то только по отношению к неприятелям. Слишком острый язык не позволял ему блистать юмором перед друзьями.       — Вы серьёзно? — спросил Люмьер, всё ещё сомневаясь.       Морель подмигнул.       — Поспешите, дамы ждать не любят.       — Ах, mon ami, — Люмьер на радостях подскочил к нему и крепко обнял, — merci beaucoup!

***

      На небе сияло бледно-жёлтое солнце. Его лучи совсем не грели, и потому от задубевшей земли тянуло сыростью и холодом. Воздух был морозным, предвещавшим скорое наступление зимы. Очередной зимы, что навевала плохие воспоминания.       Люмьер выскочил на улицу и остановился на верхних ступеньках. Перед ним предстал широкий двор, вымощенный камнем. Летом и весной здешние места приобретали новые краски. От них точно веяло жизнью. Но теперь всё здесь навевало чувство тоски и одиночества. Пространства между плитами забились песком и пылью, скульптуры фонтанов, ранее ослеплявшие своей белизной, казались серыми и невзрачными, а вдоль пустующих клумб ветер гнал опавшую листву, иссохшую и почерневшую от времени.       На широких перилах, подставив веснушчатое лицо осеннему солнцу, сидел Чип. Довольный сегодняшним днём, он беззаботно болтал ногами в воздухе и с наслаждением ел огромное яблоко. Неподалёку, среди подстриженных кустарников, бегал Султан. Маленькие пташки разлетались в разные стороны, когда пёс с забавным тявканьем совершал очередную попытку поймать хоть одну из них.       — Привет, — поздоровался мальчик, когда Люмьер подошёл к нему поближе.       — Привет, капитан Чип. Как дела?       — Хорошо. Сижу на посту, чтобы никто из чужаков не проскочил. А Султан отправился на разведку.       — Индейцы больше не нападали?       — Нет, им пришлось уйти на север. Так что теперь я здесь хозяин, — Чип указал в сторону повозки. — Она ещё не пришла, если тебе интересно. Я бы увидел.       Люмьер посмотрел в ту же сторону. Сомневаться в словах мальчика не было смысла. Там действительно никого не было, кроме кучера и двух лакеев, которые тоже собирались уезжать. Скорее всего, навсегда.       И только друзья успели подумать, что к Рождеству замок наверняка опустеет ещё больше, как со стороны леса раздался выстрел. А за ним второй, ещё более громкий. Чип даже рот открыл от удивления.       — Это что? — спросил он настороженно.       — Ружья. Хозяин уехал на охоту вместе со своим дядей.       — Охота? А на кого?       — На волков. Сейчас все охотники занимаются их отстрелом.       Чип ничего не ответил, только нахмурился. Кажется, ему такие развлечения были не особо по душе. Люмьер не стал переубеждать его в этом. Слухи о новых нападениях хищников распространились по всем уголкам страны. Животные собирались в стаи, что ставило под угрозу не только торговлю, но и банальные передвижения из одного городка в другой. Зима обещала быть холодной, и волкам было без разницы, на кого нападать: будь то заяц, лошадь или человек. Но разве ребёнку стоило рассказывать о таких вещах? Люмьер посчитал, что нет. Достаточно того, что Чип воевал с воображаемыми индейцами. Зачем лишний раз прививать ему жестокость?       — А вы помирились с хозяином?       Люмьер облокотился на перила рядом с мальчиком и посмотрел в небо. Облака, неторопливо плывущие по нежно-голубой глади, напомнили ему рваные куски хлопка. Вопрос прозвучал несколько неожиданно, но Люмьер всё же улыбнулся. Забавно, что Чип интересовался подобным. Но, возможно, ему просто хотелось, чтобы метрдотелю поскорее вернули конфискованный мушкетон.       — Сегодня он выглядел вполне счастливым. И был не против видеть меня на завтраке, так что…       — Почему он злится именно на тебя? Я вот недавно испачкал штору шоколадом, но недовольной была только мама. Ну, и Фифи тоже.       Люмьер захохотал.       — Это немного другое, Капитан. И потом, разве на тебя можно злиться?       — А на тебя?       — Скажем так, иногда я умею выводить людей из себя.       Чип прищурился и отрицательно мотнул головой. Затем вспомнил о существовании яблока, такого большого, что едва помещался в его маленькую ладонь, и начал с громким хрустом уплетать его за обе щеки.       — Эх, вот иногда я сижу и думаю, — продолжил Люмьер в мечтательном тоне, — как было бы забавно, если хоть на один денёк мы смогли бы поменяться местами. Хозяин станет слугой, а я — господином. Представляешь?       Послышался сдавленный смешок.       — Жуть какая, — произнёс мальчик с набитым ртом.       — Почему? Я о своём подчинённом всегда и везде буду помнить, он и мечтать не посмеет о другом хозяине.       — Не продолжай, ладно?       Но Люмьера уже было не остановить. Откашлявшись, он взял самые высокие ноты, какие только позволял грудной голос и начал петь.       — Пускай война, раненья на дуэли, чума, любовь, пожар, любые беды… Смогу ли я забыть о главном деле? Сказать слуге: «Дружище, пообедай!»       Под звонкий лай Султана, которому тоже захотелось присоединиться к своеобразному концерту, Чип, испугавшись громкого голоса, чуть не перевернулся через перила. Благо Люмьер успел ухватить его за руку. Но с яблоком пришлось попрощаться. По плавной дуге, оно улетело в ближайшие кусты, на радость снующим туда-сюда птицам.       — Что? Так плохо спел?       — Не делай так больше!       Потерянный фрукт уже было не вернуть, поэтому Чип оставил попытки рассмотреть его среди сухих ветвей и обратил внимание на что-то за спиной метрдотеля. Судя по тому, как помрачнело лицо мальчика, ничего хорошего ожидать не стоило. Люмьер обернулся и встретился взглядом с Жаме.       Сердце застучало чуть быстрее, чем прежде. После потасовки им так и не удалось поговорить друг с другом. Да, их выяснения отношений были неожиданно прерваны, поэтому из драки никто победителем не вышел. Правила гласили, что реванш имел место быть. Но необходимость в нём, как оказалось, отпала сама собой. Люмьер получил нешуточную трёпку почти от каждого жителя замка, а потому не рискнул снова разжигать конфликт на пустом месте. Он ясно дал понять, что не потерпит пренебрежения как к себе, так и к своей возлюбленной. И потом он дал обещание, нарушать которое не собирался. Жаме тоже утихомирил свой пыл. Либо угроза оказаться без работы, либо жестокий урок, устроенный Люмьером, сделали из него тихого и мирного человека.       Он на мгновение замер наверху лестницы. Было видно, что внутри него происходила борьба.       — Доброе утро, — произнёс он кротко и для пущего эффекта чуть наклонил голову.       — Bonjour, monsieur.       Жаме снова кивнул, вполне удовлетворённый, что с ним поздоровались, и спустился вниз на несколько ступенек.       — А сегодня прохладно, — он поёжился. — Зима уже не за горами, а?       — К сожалению.       Люмьер отвернулся и проследил за тем, как Чип соскочил с перил, спустился на тропинку и присел на корточки. К нему, виляя мохнатым хвостом, подбежал Султан. В пасти он тащил многострадальное яблоко.       — Решил подышать свежим воздухом, — пояснил Жаме, когда на него снова обратили внимание. — Я слышал пение. Это были вы?       — Да, — Люмьер натянуто улыбнулся, — немного подурачился, вот и всё.       — Вы слишком скромного мнения о себе.       — Может быть, может быть…       Собеседник опять закивал, точно его голова держалась не на шее, а на пружине. Потом опустил глаза вниз и стал увлечённо рассматривать свои туфли. Наблюдать за его попытками как-то поддержать разговор было довольно весело. Уж слишком беспомощным казался Жаме, когда его ставили на место.       — Что-нибудь ещё? — спросил его Люмьер.       — Да, — Фредерик шмыгнул носом. — Вообще-то я хотел поговорить с вами, месье, по поводу произошедшего. А если точнее, извиниться.       Он проследил за удивлённой реакцией Люмьера, а затем продолжил. Уверенности у него заметно прибавилось.       — Я повёл себя ужасно и вполне заслужил ваш гнев. Не прошу, чтобы меня простили или вошли в моё положение. Вина целиком и полностью лежит на мне. Но просто знайте, месье Люмьер, я сожалею о содеянном и не хочу быть вашим врагом.       Жаме замолчал и посмотрел на метрдотеля в ожидании ответа. Его лицо, ещё совсем юное, но уже изуродованное двумя шрамами, выражало неподдельную печаль. Но Люмьера такая попытка нисколько не тронула. Он выслушал извинения небрежно, сомневаясь чуть ли не в каждом слове. Может быть, это шло вразрез его учтивости по отношению к другим людям. Но почти все, кто так или иначе общался с метрдотелем, прекрасно знали, до какой степени он мог поддаться собственной гордыни.       — Ладно, Жаме, — произнёс он на радость собеседника, — забудем друг другу. Мы оба виноваты, и оба получили по заслугам. Незачем нам больше ссориться.       Они пожали друг другу руки. Фредерик, который вовсе не ожидал такого великодушия, радостно заулыбался и стал рассыпаться в благодарностях. Тем временем Чип, искоса наблюдавший за этой картиной, окликнул Люмьера и указал рукой на левую часть сада. Там, со стороны кухни, бодрым шагом двигалась небольшая группа людей.       — Там мама, — сказал он, прикрывая глаза ладонью, — и Фифи. Идём скорее!       — Идём, — согласился Люмьер, и в последний раз посмотрел на лакея. — Поговорим чуть позже, если вы не против.       Тот улыбнулся.       — Конечно. Пойду, займусь делом. Спасибо, что дали мне шанс.       Когда друзья дошли до главных ворот, оставалось буквально несколько минут до отъезда. Те, кто уже успел проститься с остальными, забрались в повозку и осматривали старинный замок в последний раз. Только Бабетта всё ещё стояла внизу и обнимала всех подряд. Жанетта всё никак не могла отлипнуть от своей подруги и что-то безостановочно тараторила ей на ухо. Мадам Поттс заключила девушку в объятия и с жаром расцеловала. Долгие прощания не могли оставить её равнодушной, и вскоре она уже вытирала слёзы платком.       — Мама.       К ней подбежал Чип. Он так и не понял, почему она плакала, но для приличия тоже состроил грустную гримасу. А когда до него дошла очередь, скромно подошёл к Бабетте и расставил руки в стороны. Девушка обняла мальчика и поцеловала в лоб.       — До свидания, Чип.       — Пока, Фифи.       Он отступил к матери и взял её за руку. В отличие от других, он искренне верил, что Бабетта уезжает лишь на время, и что она обязательно вернётся.       — Позвольте пожелать вам успехов, мадемуазель, — важно заявил Когсворт, едва касаясь губами руки девушки. — Что бы не случилось, пусть вам сопутствует удача.       — Спасибо, месье.       Она сделала лёгкий реверанс и обвела присутствующих взглядом. Конечно же, она искала его, а когда нашла, без промедления кинулась ему на шею. Люмьер прижал её к себе так крепко, как только мог. И, утопая в её ласках и нежных поцелуях, он с горечью осознал, как это может быть сложно — просто взять и отпустить.       — Я думала, ты не придёшь, — прошептала она ему на ухо.       — Как можно? Я просто немного задержался, разговаривал с Жаме.       Думая, что её разыгрывают, Бабетта посмотрела на Люмьера исподлобья.       — Он извинился.       — Неужели?       — Да. Можно сказать, что мы помирились.       — Вот как, — девушка отстранилась и взяла возлюбленного за руки, — ну что же, так даже лучше. Мне будет спокойней. И потом, как мне кажется, вы просто должны сдружиться. Вы ведь так похожи друг на друга.       Люмьер рассмеялся.       — Разве?       — Да. Ты можешь думать иначе, но я-то лучше вижу. И не только я, между прочим. Разница лишь в том, что, — Бабетта задумалась, а затем продолжила, — не знаю, это глупо прозвучит, но Жаме тоже горит, и его пламя обжигает. Хочет он того или нет. А ты…       — Что?       — А ты согреваешь, даришь тепло. Вот и всё.       Люмьер ничего не ответил. Забыв обо всём, он смотрел в её глаза, а она в его. Вроде бы, за столь долгое время их знакомства они успели сказать друг другу абсолютно всё. Но тогда оба ощущали непонятную пустоту внутри. Будто осталось нечто такое, что они не обсудили.       Бабетта тяжело вздохнула и, дабы унять волнение, стала поправлять жабо на шее любимого.       — Можно я кое-что у тебя спрошу?       — Конечно.       Она кивнула и прикрыла глаза.       — У тебя бывали моменты, когда хотелось всё бросить и уехать? Начать жить заново, где-нибудь в небольшом городке, в собственном доме? Скажи мне, только честно.       Ответ последовал незамедлительно. Люмьер размышлял об этом уже очень давно. Каждый вечер, глядя на своё отражение в зеркале, он задавал те же вопросы самому себе. И, в конце концов, обнаружил правду.       — Раньше мне этого совсем не хотелось, — сказал он тихо, чтобы никто, кроме любимой, его не услышал, — но теперь всё иначе. Да, я хочу так жить. Но только при одном условии.       — И каком же? — также тихо спросила девушка.       — Если ты будешь рядом.       Она посмотрела на метрдотеля так, точно у него за спиной выросли крылья. Глаза удивлённо расширились, а дыхание участилось. Люмьер, увидев такие перемены, даже успел испугаться. Ещё не хватало, чтобы Бабетта потеряла сознание. Но для страха совсем не осталось места. Вместо него был страстный поцелуй. И чёрт возьми, Люмьер так и не смог вспомнить, когда им доводилось целоваться также, как в те печальные минуты расставания. Ничто не могло стать для влюблённых помехой: ни время, продолжавшее лететь вперёд, ни холод и уж тем более ни люди, наблюдавшие за ними с открытыми ртами.       — Так, позвольте, — вмешался Когсворт, которому довелось первым выйти из транса, — это уже слишком. Я требую прекратить! Что вы тут за безобразие устроили?!       — Да ладно тебе, дорогой, — сказала мадам Поттс. — Ну дай ты им попрощаться.       — Разврат, похоть! — продолжал кричать дворецкий. — Как вам не стыдно? Здесь вообще-то ребёнок есть, — он осёкся. — Да, Чип, не смотри на них!       Мальчик послушно отвернулся. Султан проделал те же действия.       Под крики Когсворта влюблённые, наконец, разорвали поцелуй, обменялись взглядами в последний раз и на этом расстались. Бабетта запрыгнула в повозку, помахала всем на прощание, и повозка тронулась.       — Я напишу тебе! — воскликнула она и послала Люмьеру воздушный поцелуй.       Он промолчал. Остался стоять на прежнем месте, наблюдая, как его любовь отдаляется с каждой секундой всё дальше и дальше. Мадам Поттс, прекрасно понимая его чувства в тот непростой момент, подошла к нему поближе и погладила по спине. Люмьер даже не заметил её. Он едва сдерживался, чтобы не заплакать.