У подножья жизни

      В рождественскую ночь в замке оказалось даже светлее, чем днём. Сотни и тысячи огней освещали парадные лестницы и залы, коридоры и главный холл. Они отражались в начищенном до блеска мраморном полу, вырывались из окон в ночную тьму, в их свете разноцветными бликами переливались дамские украшения и платья, металлические подносы, столовые приборы и хрустальные бокалы. Всё вокруг утопало в бесконечном сиянии, от которого начинало слепить глаза.       Приготовления к одному из самых важных праздников в году начались ещё за несколько дней до его непосредственного наступления. Гостей ожидалось много. Очень много. А потому Когсворт, не желавший заканчивать всё в последнюю минуту, принялся раздавать приказы гораздо раньше, чем планировалось. И, что самое удивительное, в этот раз работа была проделана уж очень слаженно. Дворецкий не спешил играть ни на чьих нервах, не заставлял никого лезть из кожи вон. Сохраняя спокойствие, с самого утра и до позднего вечера он ходил из комнаты в комнату, помогая там, где только мог. Такой подход к делу дал свои плоды. Слуги, оставшиеся в замке несмотря ни на что, вздохнули с явным облегчением и пошли дворецкому навстречу.       Всего за три дня та часть замка, что отводилась специально для гостей, была вычищена на совесть. Любуясь спальнями и комнатами отдыха, Когсворт не переставал проводить рукой в белой перчатке по столешницам, каминным полкам и довольно улыбаться, когда на ткани не оставалось ни пылинки. За уборкой снега на улице он наблюдал либо из окон, либо с центрального балкона. Выходить наружу не желал — жаловался на холод. На кухне он тоже мало показывался. Сказывалась и нехватка времени, и присутствие шефа Буша, который орал на поваров так, что звенела посуда в буфете.       — Что это за мазня у тебя в тарелке?! — кричал он одному из своих подчинённых. — Ты собрался этим свиней кормить? Тогда ступай в хлев, дубина. На кухне тебе делать нечего!       И не успевал один несчастный выслушать целый ворох «комплиментов» в свой адрес, как шеф тут же переключался на другого. Его большие пышные усы топорщились в разные стороны, словно щётка у швабры. В иной ситуации это могло бы показаться забавным, но только не для тех, кому приходилось работать с этим великаном.       — Позорище! На кой чёрт тебе руки, когда ты овощи нормально порезать не можешь?!       — Обжёгся он, посмотрите-ка. Беги к мамаше и попроси её подуть на пальчик. А мне здесь слюнтяи не нужны.       — Ещё раз пережаришь мясо, Жюль, и я заставлю тебя съесть эти угли из печки. Разницы не почувствуешь, уверяю!       Один раз месье Буш настолько рассвирепел, что выпроводил одного беднягу вон из кухни. Он протащил его за шкирку до самых дверей и только там отпустил. Посмотрел на кастрюлю, что повар прижимал к себе, и брезгливо поморщился.       — Ступай на улицу и вылей эти помои! — пробасил он. — И не вздумай скормить их какой-нибудь скотине. Животное не заслужило мучительной смерти, — затем покосился на мадам Поттс, застывшую у входа, и разочарованно вздохнул. — Скажи спасибо, что рядом дама. Иначе я бы такого тебе наговорил, что твои нежные уши свернулись бы в трубочку! За работу!       Никто и не спорил, что до такой фанатичной преданности собственному делу Когсворту было ой как далеко.       Хозяева пожелали только одного — двери замка в Рождество станут открытыми для всех. На бал могли приехать не только знатные люди, но и местные жители. Ни один нищий мог не бояться, что его погонят прочь. Наоборот, каждого ждал вкусный ужин и место у разогретого камина.       И всё бы ничего, но ожидаемый наплыв гостей грозился создать уйму проблем. Богатые не хотели праздновать с бедными, и наоборот. Они различались абсолютно во всём. В одежде, по манерам и поведению. И слугам предстояло не только создать самые комфортные условия на текущий вечер, но проследить за тем, чтобы люди из разных слоёв общества вообще не пересекались. Благо осуществить такую задумку оказалось вполне реально. Было решено отвести для господ второй этаж, а остальных отправить на четвертый. В связи с этим прислуге тоже пришлось разделиться.       Люмьеру доверили исполнять свои обязанности среди купцов, баронов и дам голубых кровей. Он так и не пришёл к единой мысли — хорошо это было или плохо. Но раз хозяин, после нескольких месяцев молчания, сменил гнев на милость и понадеялся на него, Люмьер наказал самому себе стараться изо всех сил.       — Итак, с чего начнём?       Морель, с готовностью потирая руки, посмотрел на расставленные перед ним блюда и принюхался. То, что ему хотелось есть, стало понятно ещё с раннего вечера, когда пришлось выслушать его гневную тираду об остролисте. А точнее о его несъедобных ягодах. Но желание официанта как следует поесть было полностью оправдано. Столы просто ломились от такого количества яств. Казалось, на праздник приготовили всё, что только можно: и фаршированную индейку, и ароматный крем-суп с грибами, и овощное рагу, и гусиный паштет, посыпанный сушёной зеленью. А на десерт всех ждал сливовый пудинг. Да, блюдо было английским, но в замке он полюбился всем, особенно Когсворту.       — Нет, друг мой, с едой будут работать другие люди. Наша основная задача — разносить напитки.       Не без улыбки Люмьер наблюдал за тем, как Морель с большим трудом отвёл взгляд от маринованной в клюквенном соусе утки.       — А как насчёт закусок?       — Не беспокойтесь, без внимания они не останутся, — Люмьер указал на круглый поднос и пустые бокалы, — открывайте шампанское.       Собеседник пожал плечами, смиряясь со своей голодной участью, и взял в руки первую бутылку. Он лично вызвался помогать метрдотелю в праздничный вечер. Даже слушать не стал, что на обслуживание местных тоже требовались люди. Конечно, его выбор мог показаться неправильным и вызвать некоторые вопросы относительно достоинства Мореля, его воспитания и самомнения. Слугам всегда приятней подавать еду богатеям, чем подтирать нос беднякам или бродягам. Но никто из них не спорил, когда дворецкий занимался распределением обязанностей. Никто, кроме Мореля.       Но когда выяснилось, что на четвёртом этаже обосновался Жаме, такое упрямство утратило всю загадочность. Молодые люди невзлюбили друг друга, и совместная работа для них стала равносильна пытке. Морель постоянно припоминал лакею его поведение, любовь к выпивке и нрав, как он однажды выразился, «облезлой вороны», не гнушался колких высказываний и обидных прозвищ. Один раз ему пришла в голову гениальная мысль выложить столовыми приборами и салфетками фразу «Жаме дурак». Убрать это творение он не додумался, а потому Люмьер потратил целых три часа на то, чтобы убедить Когсворта в своей невиновности.       — Извините, что не помогаю вам.       — Ничего, — Морель отмахнулся. — Плохо, что ваша рука так и не прошла.       Пробка вылетела из горлышка с громким хлопком, и он испуганно зажмурился. Люмьер подал ему вторую бутылку, а сам принялся наполнять бокалы. Не то из-за освещения, не то по другим причинам шампанское напоминало жидкое золото.       — Доктор сказал, что это теперь на всю жизнь. К сожалению.       — Чёрт бы побрал этого общипанного павлина!       — Морель…       — Извините, — официант шмыгнул носом. — Просто я не могу этого принять. Жаме заслуживает моей ненависти. И вашей тоже, кстати. Признаюсь, ваше с ним перемирие меня сильно расстроило.       — Нужно учиться прощать. Иначе в нашем мире просто бы не существовало ни дружбы, ни любви.       Когда один поднос был заставлен напитками, Люмьер переключился на второй. Морель тоже не отставал.       — Наверное, вы правы, но от своего я не отступлюсь, — он нахмурился и отодвинул под стол ведёрко с наколотым льдом. — Не нравится мне этот Жаме, а он терпеть не может меня. Всё честно.       Тем временем гости в зале немного оживились. Со всех сторон слышались разговоры и смех. Пожилые господа расположились на скамьях, часть из них предпочла любоваться ночными видами из окон. Молодые юноши и девушки собирались в небольшие группы, которые то и дело передвигались из одного угла зала в другой. Многие подходили ближе к рождественской ели и любовались украшениями на ней. На радость Анжелики, конечно же. Та с важным видом расхаживала взад-вперёд, любуясь результатом своей работы.       Стоило приступать к делу уже сейчас. Люмьер дал знак остальным официантам, чтобы те присоединялись к обходу, а сам стал медленно продвигаться по правому краю зала. Двое мужчин, наблюдавшие через окно за снегопадом, не обратили на него никакого внимания. Женщина с изумрудным колье на тощей шее взяла два бокала — для себя и мужа, что без умолку болтал с каким-то толстяком в сиреневом жилете. У камина, украшенного ёлочными ветками и красной мишурой, обстановка оказалась самой уютной. В кресле с высокой спинкой, вытянув ноги к огню, сидел месье Морис и о чём-то переговаривался с мадам Поттс. Оба изредка смеялись и всё время поглядывали на картину в позолоченной рамке. Изображённые на ней Белль и Адам улыбались каждому, кто смотрел на них.       — Они здесь такие счастливые. Любуешься ими, и на душе сразу становится веселей.       Мадам Поттс устроилась на софе. Стоило ей только снять повседневные фартук и чепец, поправить причёску, как она сразу помолодела. Если бы не простенькое розовое платье, мадам можно было принять за важную гостью.       — Согласен, — поддакнул Морис. — Кажется, это моя лучшая работа. Не припомню, чтобы где-то ещё у меня получалось так натурально нарисовать людей.       Он огляделся по сторонам, увидел Люмьера и поманил его рукой.       — Дружище, иди сюда, поболтаем.       — Не могу, месье. Надо работать. Желаете выпить?       Морис кивнул и с благодарностью принял искрящееся в бокале шампанское. Выпить со вкусом он любил, это уж точно.       — Я думал, вам позволят отдохнуть хотя бы этим вечером.       Люмьер вздохнул.       — Мы сможем отвлечься, как только начнутся танцы. В разгар праздника мало кто о нас вспомнит, — он перевёл взгляд на мадам Поттс и склонил голову. — А кто эта прекрасная женщина рядом с вами?       Та тихо рассмеялась и смущённо отвела взгляд.       — Дорогой, ты, как всегда, льстишь мне.       — Ничуть, вы великолепно выглядите! Шампанского?       — Нет-нет, позже, — мадам вгляделась в толпу людей. — Я ещё не видела Чипа.       — Тогда прошу меня извинить, нужно идти.       Люмьер откланялся и устремился дальше, вдоль окон. Попутно он следил за другими официантами, что лавировали среди гостей. Даже увидел Мореля на противоположной стороне. Тот стоял рядом с лестницей, что вела в другую залу, и говорил с Жанеттой. При этом улыбался он так широко, точно у него парализовало лицевые мышцы. Хотя бы в этот момент мысли в его голове были сосредоточены на собеседнице, а не на ужине.       Около колонн, что поддерживали своды бального зала, тоже кипела жизнь. Здесь был и господин Бюжо со своей женой, и грозный старик Монокль, на глаза которому Люмьер решил не попадаться, и даже Когсворт. Дворецкий о чём-то беседовал с худым мужчиной, одетым в тёмно-синий жюстокор. Последнего все знали очень хорошо, особенно те, кому не повезло страдать от недугов. Местный врач, месье Мор. И было в его внешнем виде нечто такое, что полностью соответствовало фамилии. Высокий рост, нездоровая худоба, длинные руки и ноги, тёмные, почти что чёрные глаза ассоциировались с опасным и ядовитым хищником. И каждый раз, когда доктор смотрел на Люмьера своим немигающим взглядом, тот видел перед собой не человека, а огромного паука.       — Дорогуша, а вот и вы! — прозвучал женский голос.       Это была мадам Бюжо, миловидная женщина с круглым лицом и ярко-рыжими волосами, собранными в пучок на затылке. Как и муж, он была немного полновата. Также она была чуть ли не единственной из гостей, кто вообще не носил украшений. Отсутствие каких-либо браслетов, колец или ожерелий всегда вызывало неподдельный интерес у окружающих. Ведь при желании мадам смогла бы затмить всех присутствующих. Для неё это могло быть проще простого, поскольку семья Бюжо владела целой торговой компанией.       — Bonjour, — Люмьер поклонился супружеской паре. — Рады видеть вас снова в нашем замке. Надеюсь, вы всем довольны?       — Конечно, у вас очень красиво. Столько остролиста, просто прелесть. Правда, милый?       — Да, — месье Бюжо уже в который раз осмотрел помещение, — невозможно отвести взгляда. Даже королевский дворец не может похвастаться таким убранством, да простит меня Его Величество.       Вдвоём, они взяли по предложенному бокалу и выпили за здоровье хозяев. Их служанка, что стояла чуть позади, скромно улыбнулась и продолжила смотреть в окно. Оказалось, она была англичанкой, как и её госпожа. А освоить французский, к сожалению, пока не получалось.       — Вы не смотрите, что она такая замкнутая, — сказала мадам, смеясь, — ей стоило бы вымыть рот с мылом. Постоянно говорит всякие гадости.       — Неужели? — Люмьер с любопытством посмотрел на девушку. — И как же зовут эту суровую… мисс?       Служанка немного помолчала, а затем выдала что-то такое, от чего Бюжо начали хохотать до слёз.       — Ох, дорогуша, лучше ступайте по своим делам. Анна возжелала затащить вас под омелу. Вот нахалка!       — Ни стыда, ни совести, — сказал месье, одарив девушку строгим взглядом.       Та хихикнула и снова отвернулась к окну. Люмьер понятия не имел, что значили эти слова, и почему они вызвали такую реакцию у остальных. Ему было и невдомёк, что такое омела и где она используется. Благо не так далеко всё ещё стоял Когсворт. А этот человек знал всё, если не больше.       Поглядывая на доктора снизу вверх, он с самым серьёзным видом демонстрировал свою кисть руки. При этом вытянул её перед собой, развернул ладонью вниз и указывал на растопыренные в стороны пальцы.       — …знаете, такая острая боль, — услышал Люмьер, когда подошёл ближе, — будто вонзают раскалённые иглы. А костяшки очень часто распухают, и пальцы почти невозможно согнуть. Меня очень беспокоит...       — Это артрит, — сухо произнёс Мор. — Постарайтесь не мёрзнуть и по возможности привести себя в форму. Если боли усилятся, обратитесь ко мне. Я выпишу вам опиум.       — И всё? Это не лечится?       Едва заметный кивок решил многое. Настроение Когсворта только ухудшилось, хотя внешне он никак не показал своего состояния, а Люмьер посчитал правильным прижать как-нибудь этого доктора за углом и вытрясти всю дурь. Толку от него всё равно было немного. Если брался оперировать, то почти никто не доживал до следующего года. А в тех редких случаях, когда люди выздоравливали, болезнь напоминала о себе до конца жизни. Оказывается, существовал и третий вариант — просто сказать человеку, что он безнадёжен, и уйти с «чистой» совестью.       В этом не было ни капли справедливости. Люмьер смирился со своей раной. Во-первых, он получил её по собственной вине, во-вторых, она почти никак не мешала ему работать в полную силу. Левая рука просто перестала слушаться так, как раньше, но серьёзных проблем не создавала. Когсворт же не мечтал о больных суставах и никаким образом себя не калечил. А в итоге ему придётся жить с мыслью, что никто даже не попытается ему помочь.       — Не переживай, mon ami, — сказал Люмьер, когда доктор отошёл в сторону. — Он вечно предрекает всем страдания и смерть. Это у него что-то вроде приветствия.       Дворецкий натянуто улыбнулся.       — «Добрый день! Скоро вы умрёте. Прекрасная погода сегодня, не правда ли?»       — Именно. Когда промывал мне рану, говорил о возможном заражении и страшной смерти в муках. Признаюсь, я испугался. Но, по сравнению со злой мадам Поттс, его причитания кажутся страшной сказкой на ночь.       — Всё шутишь…       — Брось. Тебе же нравятся мои шутки. Не делай вид, что тебе не смешно, — Люмьер снял с подноса предпоследний бокал и подал другу. — Вот, может и подобреешь немного.       Когсворт сделал один аккуратный глоток и промокнул губы платком. За состоянием своих усов он следил тщательней всего.       — Да, та шутка про мой маятник была верхом ораторского искусства.       — Заметь, ты вспомнил о ней. Не я. Кстати, — взгляд Люмьера остановился на супругах Бюжо и их служанке, — можно у тебя спросить?       — Давай.       — Что значит «затащить под омелу»?       За какие-то пару секунд заинтересованность на лице Когсворта сменилась замешательством, а затем раздражением. Он устало вздохнул и одним махом осушил бокал, даже не поморщившись.       — Мне казалось, у вас с Бабеттой всё серьёзно. А ты снова с кем-то флиртуешь.       — И слова никому не сказал.       Теперь Люмьер смутился ещё больше. Удовлетворять его любопытство дворецкий совсем не спешил. Только смотрел своим испытующим взглядом, словно метрдотель не спросил у него значения слов, а провернул опасное преступление и всё ещё не оказался в руках закона.       — Ну чего стоишь, как истукан? Иди работать.       Пустой бокал он поставил обратно на поднос и указал на какого-то мужчину в красной накидке, что бесцельно бродил по центру зала.       — Обслужи вон того господина. Знаешь его?       — Похож на военного.       — Верно, мой дорогой. Это барон Сенье, уважаемый человек, между прочим. Будь с ним поосторожней. Для тебя это тяжело, но постарайся лишний раз рта не открывать.       Люмьер прыснул от смеха.       — Почему?       — Ходят мрачные слухи. То ли на него так война повлияла, то ли власть помутнила рассудок… Не знаю, жестокости в этом мире всегда хватало. Так вот наш барон, герой и защитник Франции, примерный семьянин и владелец алмазных шахт в Индии, как-то раз ударил провинившегося слугу кнутом. Потом ещё раз, и ещё. А когда бедняга дух испустил, пошёл обедать.       Молчание было недолгим. Конечно, Люмьеру захотелось ещё порасспрашивать об этом жутком случае. Что было дальше? Как этот человек избежал ответственности и сколько заплатил властям? Но дворецкий всем своим видом показывал, что тратить время на разговоры он не хотел. Может, это и правильно. Но у Люмьера, в отличие от друга, настроение оказалось просто отличным.       — Зато у барона хороший аппетит. Как раз то, что мне нужно.

***

      Арию мадам де Гардероб все слушали с открытыми ртами. Все разговоры разом стихли, и сотни глаз были направлены на оперную певицу. Она тянула ноты так, точно пела в последний раз. Иногда улыбалась, взмахивала руками в особо трудные моменты и, в общем-то, держалась очень хорошо. Для неё выступления перед публикой являли собой глоток свежего воздуха. Без них мадам могла попросту задохнуться и утратить всякий интерес к жизни. Маэстро Каденца вёл себя чуть скромнее, но также, как и жена, старался выкладываться на полную. Его пальцы с завидной ловкостью перескакивали с одних клавиш клавесина на другие. Мелодия из-под них лилась бурным потоком. Порой она была настолько резкой и громкой, что пробирала до мурашек.       Затем, когда песня подошла к концу, бальный зал потонул в овациях. Мадам, сохраняя спокойствие, поклонилась толпе. А когда один из слушателей поцеловал ей руку и вручил букет ярко-розовых камелий, она не выдержала и дала волю почти что детской радости. Но маэстро предстояло и дальше развлекать публику, поэтому мадам быстро взяла себя в руки и вальяжно направился к обеденному столу. Часть гостей последовала её примеру, а остальные распределились по парам. Как только грянула музыка, они закружились в безудержном танце.       Вскоре праздничная атмосфера ощущалась как-никогда раньше. Все вокруг веселились, шутили и смеялись. Даже те, кто предпочёл перекусить, не могли не пританцовывать в такт музыке. Постоянно извиняясь, Люмьер протиснулся к одному из столов с намерениями помочь официантам. У гостей были разные вкусы и предпочтения. Каждый из них просил подать что-то уникальное и, желательно, как можно быстрее. Морель тоже там был. И, чего уж греха таить, под шумок ему удалось стащить утиную ножку. Видимо, испугался, что голодные гости ничего не оставят после трапезы.       Работа у слуг кипела полным ходом, когда к столу, потирая руки, подошёл Файф. Стоило отметить, к Рождеству он подготовился основательно. Особенно хорошо поработал над внешним видом: надел удлинённый камзол бежевого цвета, украшенный бутоньеркой на левой стороне, начистил туфли до блеска и повязал волосы жёлтым бантом.       «Нарядился, как на свадьбу» — подумал Люмьер, и тут же у него в голове что-то щёлкнуло.       Он подскочил к Файфу, схватил его за локоть и поволок в сторону. Туда, где было не так много народу. Музыкант захныкал, но сопротивляться не стал.       — Мне уже и поесть нельзя? — вопрошал он, когда метрдотель остановился у края стола.       — Non, нельзя прохлаждаться в такое время!       Файф состроил обиженную гримасу.       — И ничего я не прохлаждаюсь. Мне выступать сразу после полуночи.       — Волнуетесь?       — Вовсе нет, я просто хочу поесть. Маэстро отыграет ещё две композиции. Как раз успею.       — Нет-нет, — Люмьер замотал головой. — У вас есть важное дело.       Музыкант скептически приподнял правую бровь. Оказывается, он предпочитал просто плыть по течению судьбы, не проявляя никаких признаков борьбы. А ведь стоило бы. Тогда его развернули лицом к центру зала, но это тоже не помогло. Файф не понимал, что он должен увидеть.       — Кто стоит около ёлки, флейтист мой ненаглядный?       — Какой-то ребёнок, — он прищурился, — облизывает игрушку, да?       — Левее…       — Ах, теперь вижу! Анжелика. Такая красивая.       Файф смущённо захихикал и посмотрел на Люмьера. Тот хитро подмигнул.       — Пригласите её на танец.       — Я?!       — А кто? Я что ли?       Метрдотель отвернулся к столу, взял небольшой половник и зачерпнул из глубоко кувшина какую-то жидкость. Перелил её в стакан, не расплескав ни капли на скатерть, и сунул побледневшему Файфу под нос.       — Пунш, для храбрости. Не робейте, Анжелика вас не съест.       — Я не смогу!       — Вы дарили ей цветы?       Музыкант кивнул.       — Разговаривали с ней? Играли для неё что-нибудь?       Он снова закивал, но как-то уж очень вяло. Понял, что спорить бесполезно.       — Тогда в чём проблема? — Люмьер посмотрел на собеседника с некоторым осуждением, но тут же щёлкнул пальцами и продолжил говорить, ещё более воодушевлённо, чем прежде. — Всё, ничего не говорите. Я понял. Вам нужно немножечко помочь. Так сказать, подтолкнуть в бездонную пропасть под названием любовь.       — Можно не надо?       — Надо. Итак, стойте здесь и следите за мной крайне внимательно. Я поговорю с Анжеликой. Как только увидите на её лице недовольство вперемешку со злобой, подойдите и пригласите потанцевать. Уверяю, она от вас до конца праздника не отлипнет.       Не дождавшись ответа, Люмьер направился прямиком к девушке. Та стояла совсем рядом с рождественской елью и наблюдала за танцами. На ней было нежно-голубое платье с рукавами. Её любимый цвет. Даже удивительно, что её так никто и не пригласил. Она была капризной, постоянно вредничала, когда дела шли не так, как ей хотелось, на многих смотрела свысока. Но танцевать с такой красавицей на балу было сущим удовольствием.       — С Рождеством, дорогая!       Анжелика одарила метрдотеля мимолётным взглядом и закатила глаза. Радость от встречи так и била из неё ключом.       — С Рождеством.       — Сегодня ты просто сияешь.       — Только не ослепни, — ответила она сдержанно и пригладила светлые волосы, — ты ещё нужен гостям.       Люмьер улыбнулся и протянул ей руку.       — Конечно, но у меня выдалась свободная минутка. Хочешь потанцевать?       И тут произошло то, что пророчилось ещё заранее. Анжелика нахмурилась, вздёрнула носик вверх и отвела взгляд. От такого зрелища Люмьер чуть было не засмеялся в голос. Но своим озорным настроем он мог всё испортить, поэтому решил и дальше изображать наивного дурачка.       — Ещё чего! Я не собираюсь прыгать к тебе в объятия только потому, что тебе скучно без Бабетты. Или с кем ты там развлекался?       — Милая…       — Я тебе не милая!       Враждебный вид Анжелики, кажется, немного напугал Файфа. На полусогнутых ногах он подошёл к ней на расстояние вытянутой руки. Будь его воля, он бы остановился гораздо дальше от девушки. Но из-за громкой музыки да с его манерой речи слова никто бы так и не услышал. Волнение охватило беднягу до такой степени, что у него затряслись руки.       — Мадемуазель, — произнёс он, едва не плача, — п-позвольте пригласить в-вас на танец.       План Люмьера не был гениальным, но он сработал. Файф, как и задумывалось, оказался в роли спасительного островка. Анжелика без промедлений согласилась и взяла вмиг покрасневшего музыканта за руку.       — Пойдёмте скорее, — она повела его в толпу танцующих гостей, — наконец-то хоть один достойный мужчина.       Люмьер кивнул Файфу, когда тот обернулся, сцепил руки в замок и потряс ими над головой. Здесь он свою работу выполнил.       Часы показывали без десяти двенадцать. Из бокового коридора донёсся знакомый лай и вот через каких-то пару мгновений Султан летел вниз по лестнице, стараясь обогнать своего друга. Чип же с восхищением осмотрел представший перед ним бальный зал с ёлкой, венками остролиста и гирляндами. Незнакомые люди не вызывали у него абсолютно никаких чувств, а вот музыка… Чип любил её всем сердцем, но только весёлую. Как раз такую, что заставляла пускаться в пляс. Он вскочил на перила и съехал вниз, наблюдая, как развевается малиновая лента, что была в его руке. Этакий капитанский флаг. Внизу мальчик ещё раз огляделся и устремился на всех порах к ёлке. Султан послушно побежал рядом.       Дерево казалось очень большим и величественным. Тёмно-зелёные ветви чем-то напоминали косматые лапы животных. Они торчали во все стороны, такие колючие, украшенные игрушками, свечами, разноцветными лентами и гирляндами. На четвёртом этаже тоже стояла ёлка, но намного меньше по размеру и игрушек на ней было не так много. В основном на ней висели зимние яблоки.       Не останавливаясь, Чип добежал до дерева и с головой нырнул под его нижние ветви, в гору подарков. Только ноги остались торчать снаружи. Это увидела мадам Поттс.       — Чип, не трогай подарки! — воскликнула она, наблюдая, как её сын разворошил горы свёртков и коробок.       — Я нашёл свой, — ответил он спустя минуту и подбежал к матери. — Можно мне его открыть?       — Хорошо, но только один.       У камина всё было по-прежнему: Морис сидел в кресле и смотрел то на танцы, то на горящие дрова, мадам Поттс стояла чуть поодаль, в ожидании, когда появятся хозяева. Люмьер с Когсвортом, освободившись от своих обязанностей на ближайшее время, тоже присоединились к общей компании. Все рассмеялись, когда Чип, опустившись на колени, разорвал подарочную упаковку и вытащил пару шерстяных носков. Он явно ожидал чего-то другого. Но ничего. Утром ему предстояло распаковать оставшиеся коробки, в одной из которых его дожидалась подзорная труба. То, что надо для мальчишки, мечтающего о море. К счастью Люмьера, господин Морис мог сотворить и не такие вещи. Причём внешне они мало чем отличались от товаров в городских магазинах.       — Наконец-то мальчику довелось встретить настоящее Рождество. А не как в прошлом году.       Видимо, Люмьер, сам того не осознавая, озвучил мысли всех остальных. Присутствующие согласно закивали.       — Но в прошлый раз тоже было неплохо, — добавила мадам Поттс.       — Соглашусь, — сказал Когсворт, — тогда мы тоже отлично отпраздновали. Благодаря мне, конечно же.       — Тебе?       — Ну Люмьер, только не делай вид, что слышишь об этом впервые. Если бы не я, Рождество бы не состоялось.       Метрдотель скрестил руки на груди.       — Кажется, ты хлебнул лишнего, дружище, — в его голосе слышались дразнящие нотки. — Ты только гундел у всех под ухом. А вот я…       Избежать спора было практически невозможно. Морис, понимая всю безнадёжность положения, снова отвернулся к огню. Мадам Поттс тяжело вздохнула и мысленно попросила небеса, чтобы всё это поскорее закончилось. Но ситуацию разрешил Чип. Он погладил притихшего Султана за ушами и посмотрел на цапающихся друг с другом взрослых.       — А что было-то?       В его глазах читалось искреннее любопытство. Люмьер с Когсвортом тут же замолчали. Теперь все взгляды оказались направлены на мальчика.       — Да он нас разыгрывает.       Чип покачал головой.       — Зачем мне это делать?       — Но солнышко, — мадам Поттс наклонилась к сыну и погладила его по голове, — неужели ты не помнишь прошлый год?       — Я не уверен, — ответил тот задумчиво. — Если только ёлка. Да, я помню ёлку! Но мне кажется, она была больше. Гораздо больше.       Остальные молча переглянулись. Никто понятия не имел, что случилось с Чипом и почему он смотрел на них так, будто их прошлое несчастье обошло его стороной. Благо на лестнице, что вела в бальный зал, показались хозяева и напряжение в маленькой компании сразу исчезло.       — В любом случае, — заключила мадам, аплодируя Белль и Адаму, — если кто и организовал прошлое Рождество, так это наша госпожа.       И, как всегда, она оказалась права.       Во всём замке часы пробили полночь. Но бой курантов растворился в шуме сотен голосов. Когсворт деловито постучал по своим часам, показывая, что время пришло. И пока Люмьер с Морелем раздавали всем, кто собрался у камина, по второму бокалу шампанского, поздравления слышались со всех сторон. Чип тоже получил свой бокал, только с фруктовым соком.       — А у нас для тебя кое-что есть, — сказала ему Белль и улыбнулась своей доброй улыбкой.       — Правда?       Адам кивнул и вытянул вперёд руку, которую до этого прятал за спиной. В ней он держал увесистую книгу. Настолько тяжёлую, что Чипу пришлось отставить напиток на маленький столик и взять её обеими руками.       — Книга сказок! — воскликнул он, с восхищением рассматривая обложку. — Здорово. Спасибо!       — Мы знали, что тебе понравится, — Адам обернулся и махнул рукой. — Эй, маэстро. Сыграешь нам что-нибудь?       Файф, что уже стоял на изготовке, скромно потоптался на месте. Тонкими пальцами он сжимал свою любимую флейту. Видно, что всё-таки волновался. Но в то же время лицо его светилось от счастья.       — С удовольствием, хозяин.       По его команде музыканты схватились за инструменты и вновь грянула музыка. Более громкая, более вдохновляющая. От неё перехватывало дыхание, замирало сердце. Души всех, кому повезло услышать её, рвались к веселью, рвались к свободе и полёту чувств. Наверное, именно поэтому все снова устремились на танцы. Адам взял смеющуюся Белль за руку и потащил в центр зала. Скромно поклонившись Жанетте, Морель безо всякого стеснения предложил составить ему компании. Даже месье Морис поднялся с кресла, пригладил седые волосы, что вечно торчали у него в разные стороны, и обратился к мадам Поттс.       — Вы позволите?       Спустя минуту они тоже присоединились к общему веселью. У камина остались только Когсворт и Люмьер. Да ещё Чип забрался в кресло с ногами, взял с собой Султана и принялся листать подаренную книжку. В ней были иллюстрации, красочные и яркие. Какие и должны быть в сборниках сказок.       — Жаль, что от милой Бабетты меня отделяет не один десяток миль, — произнёс Люмьер с лёгкой грустью в голосе. — Будь она здесь, мы бы протанцевали всю ночь.       Когсворт почему-то промолчал.       — Ну так что? Ещё по бокальчику?       — А давай.       В такой праздник можно было и выпить. Главное, чтоб комната перед глазами не закачалась.       — Ох, чуть не забыл! — Люмьер засунул руку в карман и вытащил маленькую коробочку, перевязанную жёлтой лентой. — Это тебе.       — Мне? Подарок?       Заметно оживившись, Когсворт взял её и осмотрел со всех сторон. Затем потянул за ленточку и снял крышку. Внутри лежала золотая цепочка. Почти такая же, к какой крепились его фамильные часы. Только намного красивее и солиднее.       — Господи помилуй! — сказал дворецкий на выдохе. — Но у тебя же нет денег. У кого ты её украл?       — Вообще-то ей уже десять лет. Я хотел подарить её ещё тогда… давно. Но судьба сложилась немного иначе. Нравится?       Когсворт засмеялся и повертел цепь в руках, любуясь яркими отблесками в свете огней.       — Ты ещё спрашиваешь! Конечно, нравится.       — С Рождеством тебя, Когсворт.       Те благодарность и любовь, что отразились на лице дворецкого, говорили в те волшебные минуты о многом. Никакие слова не могли передать те же чувства и эмоции, что метрдотель увидел в тёмных глазах друга.       — С Рождеством, Люмьер.