У подножья жизни

      Сгущались сумерки. Вместе с заходом солнца на тракт опустилась тьма. Стоило ветру усилиться, как с неба упали первые капли дождя. Вечерняя симфония болотных обитателей резко сошла на нет, еле заметный силуэт длинноногой птицы скрылся в камышовых зарослях, зашелестела придорожная трава. Ещё немного, и упоительные звуки природы окончательно стихли. Дождь усилился. На дороге, и без того размытой в течение последних ненастных дней, появились лужи.       Громко захрапев, Апельсин напрягся и опустил голову. После путешествия по не самым облагороженным местам его густая рыжая грива окончательно спуталась, а ноги покрылись толстым слоем грязи. Для избалованного с детства жеребца это были просто адские условия. И чем дольше он брёл по пустынной дороге, тем сильнее капризничал.       — Да знаю я, знаю! — раздраженно буркнул Люмьер, высматривая впереди хоть какое-то подобие укрытия.       Последние дни лета принесли ему одни неудобства. В краю, куда он забрёл совершенно случайно, удивительным образом не оказалось ни деревень, ни других обжитых мест. Вместо полей, засеянных пшеницей или овсом, ему встречались леса да болотистые долины. Постоянные ливни смыли следы копыт и вмятин от колёс, отчего день за днём чувство одиночества одолевало всё сильнее и сильнее. На тракте Люмьер не встретил ни одного человека.       Масла в огонь добавляла погода. С приходом осени она грозилась навсегда скрыть ещё тёплое солнце за свинцовыми тучами. Всё чаще с севера дул порывистый ветер, а ночи порой становились настолько промозглыми, что наутро трава покрывалась инеем. Люмьера такие перемены не радовали. Одно дело ночевать где-нибудь на постоялом дворе, а другое — свернувшись калачиком под кустами. По воле судьбы о первом мечтать не приходилось.       — И вот опять, — сказал Люмьер тихо и похлопал коня по шее, — будем спать на свежем воздухе. Ты рад?       Апельсин вяло шевельнул ушами. Пускай ютиться в сырости и холоде ему не хотелось, пожаловаться он не мог. Печально, если так посудить. Иначе животные оказались бы куда более интересными собеседниками, чем некоторые люди. По крайней мере и без того затянувшееся путешествие могло заиграть новыми красками.       Вскоре, преодолев около полумили ухабистой дороги, Люмьер резко дёрнул поводья. Во мраке он не сразу разглядел широкий ствол многолетнего дерева. Скорее всего, дуба. Мощные ветви, напоминавшие когтистые лапы чудовищ, топорщились от него во все стороны. В кроне громко шумела листва. При желании здесь можно было переждать непогоду, однако Люмьер не спешил занимать столь удобное место. Спешившись, он подошёл к обочине, остановился и внимательно вгляделся во тьму. Всё казалось вполне обыденным. Дерево, как дерево. Но стоило Апельсину вновь недовольно захрапеть, как впереди сверкнул маленький жёлтый огонёк.       «Свеча. Или лучина», — подумал Люмьер и не ошибся.       Слабое свечение ненадолго разогнало черноту, и взору предстала человеческая фигура. По узким плечам и развевающимся на ветру полам платья выяснилось, что единственное на всю округу укромное место уже заняла женщина.       — Проклятие! — выругался Люмьер себе под нос, а затем повысил голос. — Прошу прощения. Я думал, здесь свободно.       — К сожалению, нет, — ответил мелодичный голос. — Но, если тебе надо дождаться рассвета, можешь присоединиться. Я не против компании.       Немного потоптавшись на месте, Люмьер уже собрался продолжать поиски другого укрытия. Ведь стеснять незнакомку не входило в его планы. Но обнаглевший за последний месяц Апельсин сильно ткнул его мордой в плечо. А затем, всячески препятствуя хозяину заскочить обратно в седло, сам проследовал под сень дерева.       — Эй! А ну вернись!       Однако никакие просьбы не могли заставить уставшее животное снова скакать с десяток миль в полнейшей темноте. Люмьера, впрочем, тоже такой вариант не устраивал. Вдруг им придётся до самого утра пробираться средь болот и непроходимых буреломов? К тому же он не раз слышал, как нерадивые всадники по собственной глупости загоняли своих лошадей до смерти. Лишиться ещё одного друга было для него уже слишком.       — Апельсин, ты вредное и невоспитанное животное.       — Тебя зовут Апельсин? — женщина без страха подошла к коню и почесала его за ухом. — Какое смешное имя. Не думаю, что твоё любимое лакомство имеет такое же название. Но у меня есть яблоко. Будешь?       В ответ послышался хруст и громкое причмокивание. С угощением незнакомка угадала как нельзя кстати. За всё время, что Люмьер провёл в дороге, он частенько останавливался у диких яблонь. Апельсину было без разницы, какие плоды на вкус: сладкие или горько-кислые. Он съедал всё, что было в пределах досягаемости.       — Хороший у тебя конь, — услышал Люмьер после того, как привалился к стволу дерева, — только голодный и неухоженный. Впрочем, ты выглядишь не лучше.       — Вот спасибо…       — Не за что меня благодарить. Говорю, как есть. Так что ты делаешь ночью посреди топей?       — У меня такой же вопрос.       Из темноты послышался весёлый смешок.       — Что же, я здесь живу.       И то верно. Когда глаза окончательно привыкли к темноте, Люмьер смог повнимательнее рассмотреть жилище. Слева от него располагался вход в самодельный шалаш. Пол его был выстлан соломой, а крышу заменяли связанные друг с другом еловые ветви. Тут же находилось ведро с водой. По другую сторону стояла пара перевёрнутых бочек. На них были расставлены склянки и флаконы. Свет одной единственной лучины отражался в их мутном стекле завораживающими бликами. Чуть поодаль, на протянутой между деревом и вбитым в землю колом верёвке, сушилась рваная накидка.       Место, как показалось Люмьеру, не подходило для длительного проживания. Даже по меркам самых низких слоёв общества. Густая крона могла защитить от дождя, но точно не от ветра и холода. А только-только разгорающийся костёр при всех своих плюсах оказался бесполезен перед сырым болотным воздухом.       — Неужели? Небогато у тебя тут, если так посудить.       Женщина снова засмеялась.       — А что тебя смущает? Какая жизнь, такие и условия. Ну, приглядись ко мне хорошенько. Видишь? — покружившись рядом с костром, она продемонстрировала грязно-серое платье с многочисленными заплатками, такого же цвета чепец и старую обувку со стёртой подошвой. — По-твоему, нищенки ночуют на пуховых перинах?       — Нет, но бродяги теснятся к городам и сёлам, где можно рассчитывать на милостыню.       — Я необычная нищенка. Тем более, живу я здесь только летом, когда тепло и относительно сухо. Отдыхаю от мирских забот, собираю лекарственные травы, делаю заготовки на зиму. Однако на свой вопрос я всё ещё ответа не получила. Ты путешествуешь?       — Вроде того…       — Не люблю, когда собеседник увиливает от ответа.       На сердитые нотки в её ровном и довольно приятном голосе Люмьер не отреагировал. Он слишком устал, чтобы вести оживлённую беседу. Пускай и радовался встрече с человеком где-то в глубине души. Слабое тепло костра его слегка разморило.       — Разве мне обязательно отчитываться перед тобой?       — А почему нет? Я спросила, ты ответил. Всё просто. Тем более, сидишь ты здесь только с моего разрешения. Ну так что?       — Я ищу одного человека.       — Ты не похож на ростовщика.       — Потому что я им и не являюсь.       — Как интересно, — протянула женщина с интонацией, явно противоположной сказанным словам. — Неподходящее место ты выбрал для поисков. Края здесь не особо приветливые. Если кто пропал, тяжело потом будет найти.       — К чему ты клонишь?       — Так вокруг одни болота. Вон там, неподалёку, — она указала на противоположную сторону дороги, — стояла деревенька. Но шесть лет назад ушла под землю. С тех пор люди здесь не селятся. Гиблые места, понимаешь ли.       Люмьер смекнул, что к чему, и в очередной раз попытался разглядеть лицо собеседницы. В первые минуты знакомства она показалась ему ровесницей. Но чем дольше он вглядывался в расплывчатые черты, тем сильнее сомневался. Скорее всего, она была моложе.       — Значит, ты не жалуешь общество.       — У каждого свои тараканы в голове. Видишь ли, я слишком ценю уединение. Люди меня, как бы это сказать, слегка раздражают. Одни подозрительно косятся, другие обходят десятой дорогой, третьи шепчутся за спиной, а четвёртые настолько наглые, что могут бросить оскорбление прямо в лицо.       — Есть и пятые, — подметил Люмьер тихо. — Как правило, вместо разговора они хватаются за оружие. Знаю не понаслышке.       — Ещё интереснее! Может, ты военный?       — Откуда такой вывод?       — Конь у тебя ладный. Видно, что не деревенская кляча из стойла. А у самого выправка, как у офицера, да рапира на бедре болтается. К тому же в лесах неподалёку часто останавливаются дезертиры. Вот и подумала…       — …что я из них? — докончил за неё Люмьер и покачал головой. — Нет, не угадала. Хотя в какой-то степени я действительно дезертировал.       Послышалось многозначительное «хм». Его появление на безлюдном тракте определённо пробудило в незнакомке сильное любопытство. Пускай она и делала вид, что спрашивала из чистой вежливости, дабы избежать неудобную тишину.       — Чем ты занимался?       — Работал на одного богатого человека. Потом на его семью.       — Слуга, получается. Тогда ничего удивительного.       — Поясни.       — За свою жизнь я повидала много людей из высшего света. И, скажем так, уборка свинарника доставит мне куда больше положительных эмоций, чем посещение светских мероприятий. Представляю, сколько ты натерпелся, прежде чем убежать.       Теперь наступила очередь Люмьера удивляться. Пока женщина подбрасывала сухие ветки в огонь, он позволил себе вновь приглядеться к ней. Было в её внешности нечто манящее. Полуприкрытые глаза блестели в свете костра, словно драгоценные камни. Аккуратный нос подчёркивал нежный профиль, так негармонирующий с разводами сажи на щеках. Тонкие морщинки прорезали кожу в уголках губ и глаз, ухоженные брови поражали своим изящным изгибом. Необычное лицо. Точно созданное искусным художником. Не каждая обеспеченная француженка могла похвастаться подобной красотой. И практически ни одной не удавалось скрыть свой истинный возраст. В отличие от них, незнакомка всё ещё скрывалась от Люмьера за завесой тайны. Даже имени не назвала.       С трудом оторвав взгляд от её лица, Люмьер поёжился и подул на закоченевшие пальцы. Эта ночь выдалась необычайно холодной.       — Зато я не представляю, как обычная нищенка, живущая на болотах, может судить о таких вещах. Не пойми меня неправильно.       — Ты плохо меня слушал. Сказала же, я необычная нищенка.       — И подозрительная до кучи, — Люмьер поднялся на ноги, намереваясь занять место у огня. — Всё расспрашиваешь, вынюхиваешь…       В тот же миг женщина, чей возраст от случая к случаю менялся на глазах, насупилась и поджала губы.       — Язык-то попридержи, — буркнула она. — Я тебе собака что ли, чтоб вынюхивать?       — Ну-ну, ещё и обидчивая.       Люмьер позволил себе ухмыльнуться. Но уже через мгновение застыл, как вкопанный. Этот недовольный взгляд, эта копна светло-русых волос, развевающихся на ветру, это спокойное, но в то же время хмурое лицо. Всё это уже было. Только вот когда? И почему вместо того, чтобы сесть поближе, Люмьер испуганно отступил? Увы, он и сам не мог ответить.       Почувствовав его смятение, женщина тоже поднялась с земли, гордо подбоченилась. Удивительно, но ещё пару минут назад рост её казался куда ниже.       — Последний человек, рискнувший меня обидеть, здорово за это поплатился. В отличие от него ты остался цел и невредим. Так что сделай соответствующий вывод. И кстати, меня зовут Агата.       От её фальшивой улыбки стало жутко, но Люмьер быстро взял себя в руки.       — Почему у меня такое ощущение, что мы раньше встречались?       — Зачем задавать вопросы, на которые знаешь ответ?       — А в чём смысл разыгрывать театральное представление, если и так меня узнала?       Женщина, назвавшаяся Агатой, устало вздохнула.       — Не льсти себе! Ты для меня, словно травинка в поле — такой же, как и все. Тут дело в чистой случайности.       — Так или иначе, я не хочу в этом участвовать, — произнёс Люмьер с дрожью в голосе. — Позволь мне уйти. Если, конечно, ты не планируешь вновь испортить мне жизнь.       Теперь-то он вспомнил, где и при каких обстоятельствах встречал свою собеседницу.       — Успокойся. Я просто хотела поговорить.       — Просто поговорить? Да что ты?! — Люмьер нервно засмеялся. — У вас это так называется?       — Оу, так мы теперь на «вы»? Или сейчас я услышу гневную тираду не только в отношении себя, но и своих собратьев по цеху? Ну что же, дерзай! Обозвать колдунью может каждый, а вот извиниться сил хватает не у всех.       — Как и ожидалось, ты начала мне угрожать.       — Потому что с людьми по-другому нельзя. Чувствуете себя хозяевами жизни. Самомнение такое, что хоть стой, хоть падай. А случись беда, так сразу хвосты поджимаете. Никакой морали. Только трусость, жадность и жестокость. Мало того, что другим житья не даёте, так ещё сами себе глотки перегрызаете. И нет, я не зазналась! Больше четырёхсот лет прошло с тех пор, как я перестала быть человеком.       Люмьер подозрительно прищурился, но не отступил.       — Читаешь мои мысли?       — Нет ничего проще, — Агата отмахнулась, продолжая сверлить его суровым взглядом.       — Заметь, я ни словом не обмолвился в твой адрес. Зато ты высказалась обо мне не лучшим образом. Напомни, у кого из нас высокое самомнение? — не получив ответа, он продолжил в более спокойном тоне. — Давай не будем судить друг друга за то, что произошло больше десяти лет назад. Хватит с меня неприятностей и колдовских штуковин.       — Ты боишься?       — Тебя? Конечно, боюсь. Но грубить не собираюсь. Ведьма, не ведьма… ты в первую очередь дама. А меня учили относиться к ним с уважением.       — Даже к той, по чьей вине ты пробыл под заклятием столько лет?       — В этом и есть прелесть воспитания. У тебя твоя магия, у меня — своя.       Выдержав неуютную паузу, собеседница, наконец, смягчилась, и черты её лица разгладились. Предав остатки хвороста огню, она сбросила грязный чепец с головы. Затем тряхнула волнистыми волосами, отливающими бронзой в свете костра, взмахнула рукой. Апельсин, увлёкшийся свежим стогом сена, не удостоил её вниманием. Зато Люмьеру повезло во второй раз наблюдать за тем, как исхудалая нищенка обратилась в чародейку. Прекрасную и могущественную. Рваная одёжка уступила место платью цвета изумруда. Золотистый пояс перехватывал и без того тонкую талию, а широкие рукава подчёркивали тот самый образ колдуньи из древних сказок. Для пущего антуража Агате не хватало венка из лесных цветов. Его заменял медальон на длинном шнурке, значение которого Люмьер не знал.       — Так значит, — начал он после долгой паузы, — ты хотела со мной поговорить?       Агата кивнула и указала на место у костра.       — Присядь. Сбежать ты всегда успеешь. Лучше переждать до утра, чем плутать в ночи.       — Пожалуйста, перестань копаться у меня в мыслях.       — Извини, больше не буду. Просто надеялась найти там хотя бы подобие комплимента. Раз уж меня назвали дамой, я решила сменить гардероб на что-то более соответствующее. Но кроме желания улизнуть в твоей голове ничего нет. Печально, знаешь ли.       — Значит, для тебя слова важнее эмоций?       — Ещё ни разу не слышала, чтобы приговорённых к смерти спасала истерика, а не грамотно поставленная речь. Не самое удачное сравнение, конечно...       — Однако слова, по большому счёту — лишь пустой звук. Человек определяется делом и способностью показать себя. К примеру, мужчина не вправе сидеть, пока стоит женщина. Именно поэтому я не принял приглашение сесть к огню, и тебе это известно. Так что больше раскрывает меня, как личность? Мой поступок? Или комплимент, подобие которого я высказывал уже миллион раз?       Вместо ответа чародейка по-доброму улыбнулась и покачала головой. Люмьер подождал, пока она удобно устроится на травяной подстилке, а после сел напротив. Закоченевшие пальцы обожгло горячим воздухом, по телу пробежала приятная дрожь. Под пристальным взглядом светло-серых глаз Люмьер покрепче завернулся в плащ и прижал колени к груди. До рассвета было ещё очень далеко.       — Чувствую, у нас выйдет интересный разговор.       — Думаешь? — Люмьер хмыкнул. — Неужели великой колдунье захочется вести беседу с какой-то там травинкой? По твоим словам, таких как я много. И все мы одинаковые.       — Далеко не каждая травинка может поставить меня на место. Причём дважды.       — Получается, мой статус повысился?       — Да. До цветка. Благородного, завораживающего, но колючего и цветущего не так уж и долго, — Агата улыбнулась ещё шире. — Так что насчёт моего платья? Не слишком закрытое?       — Можно подумать, ты пытаешься меня соблазнить.       — Снова льстишь себе, Люмьер. Если бы я хотела захомутать тебя, укоротила б волосы. Тебе ведь нравятся женщины такого типажа?       — Ты обещала не лезть мне в голову.       — Прости. Не удержалась.       Она умолкла, поправила волосы. Казалось, теперь всё её внимание занимали языки пламени. Может, так оно и было. Их танец гипнотизировал, даже усыплял. Будь его воля, Люмьер бы так и уснул, наблюдая за всполохами искр и слушая треск хвороста. Усталость брала над ним верх. Но не настолько, чтобы выбросить из мыслей чародейку с волосами цвета бронзы. Он наблюдал, ждал продолжения их беседы. И Агата не заставила себя долго ждать.       — Какая же странная штука — жизнь. Одиннадцать лет назад наши судьбы соприкоснулись, и вот, теперь мы снова встретились. Ночью, посреди болот, вдали от замка капризного принца. Не думала, что отголоски собственных грехов ещё когда-нибудь застигнут меня врасплох.       — Судя по мрачному тону, ты не очень-то довольна содеянным. Или я ошибаюсь?       — Не ошибаешься. Мне действительно жаль.       — Жаль? — поражённый услышанным, Люмьер присвистнул. — Это всё, что ты можешь сказать?       Агата лишь покачала головой.       — Я не собиралась перед тобой извиняться.       — Спешу заверить, что не нуждался в этом. Поверь, твоё раскаяние не имело бы для меня никакого веса. Однако я удивлён. Разве, проклиная нас, ты не руководствовалась целью наказать всех и каждого?       — Как ты успел заметить, я довольно обидчива. И это сыграло со мной злую шутку. Дело в том, что вы, люди, видите магию, как нечто чуждое для нашей реальности. Вы не понимаете её природы, не исследуете закономерностей, не знаете правил. В преданиях любого народа маги всегда предстают как существа всемогущие, связанные с высшими силами: хорошими, плохими… без разницы. Вы видите в нас тех, для кого нет ничего невозможного. Но всё это ложь и глупые домыслы. К твоему сведению, ещё ни один волшебник не обрёл бессмертие. Хотя, казалось бы, куда уж проще, верно? — она дотронулась до медальона, опустила глаза. — Тебе должно быть известно, что у природы есть свои законы. У магии тоже. В какой-то степени они взаимосвязаны. Например, чтобы превратить воду в лёд, её надо охладить. Таким образом происходит изменение структуры вещества, она переходит из жидкой фазы в твёрдую. Подобное воздействие на атомы свойственно и для чародеев. Силой мысли мы можем управлять их движением, разбивать связи и создавать новые.       Неожиданно она прервала свою речь и осмотрела Люмьера оценивающим взглядом. Видимо, ей пришлось не по душе его озадаченное выражение лица.       — Ты не читал трудов Демокрита?       — Нет. Но в целом я тебя понимаю. Проще говоря, ты умеешь превращать одно в другое.       — Именно. То же случилось в ту ночь, когда я посетила ваш замок. Превратить человека в чудовище дело одной минуты. В этом случае не нужны ни мудрёные заклинания, ни формулы. Проучить, наказать за жестокость — вот, что я хотела сделать. Не более. Если бы твой принц обладал хоть каплей благородства, у меня бы всё получилось. К несчастью, я была неосторожна в чувствах. Видишь ли, для получения результата недостаточно захотеть применить магию. Её законы работают чуть иначе. И самый главный из них гласит следующее: сначала отдай, а потом получи. Это аксиома. Своего рода первозданное уравнение, где важнейшую роль играет баланс. Понимаешь?       Люмьер молча кивнул.       — Перед тем, как произнести заклинание, я почувствовала обиду. Принц унизил меня, оскорбил, втоптал в грязь. Подобное отношение выдержит не каждый. Вот и я не выдержала. Позволила эмоциям выплеснуться наружу, а магия охотно впитала их, как губка. Тебе стоит знать, что в таких случаях последствия непредсказуемы. Чары подобного рода несут разрушение и, как правило, их невозможно обуздать. Один мой знакомый, тоже волшебник, как-то раз сжёг целый лес, пытаясь развести костёр. Просто потому, что наколдовал огонь будучи в плохом расположении духа. Со мной произошло тоже самое. Принц обрёл облик чудовища, но метаморфозы на этом не закончились. В общем, сам знаешь, что произошло потом…       — То есть не ты превратила нас в вещи?       — Хотела бы я снять с себя всю ответственность, да не могу. В массовой трансфигурации было и моё участие, но лишь косвенное. Я породила магию за счёт эмоций, а всё остальное случилось само по себе. Должно быть, тебе интересно, почему вы обратились в предметы мебели? Маги называют это живой артефакцией и активно пользуются ей, когда хотят продлить себе жизнь на неопределённый срок. Но в вашем случае… Что же, одна догадка есть. Велика вероятность эффекта зеркала. Иными словами, принц, которому выпала честь стать эпицентром магического взрыва, мог относиться к вам с пренебрежением. А заклятие просто отзеркалило его собственные мысли.       — Неплохое объяснение, — подметил Люмьер с печалью, — тогда он не видел в нас равных себе, вот мы и стали вещами.       — На ваше счастье заклятие было обратимо. И всё же я не могла позволить себе уйти. Со временем обиду сменило чувство вины, и мне пришлось оставить свои дела. Я взялась за поиски той, в чьих силах было разрушить чары. Через несколько лет мне повезло встретить мужчину. Эпидемия чумы унесла жизнь его супруги, но не тронула дочь. Мне хватило лишь взгляда для того, чтобы осознать: она была той самой. Оставалось подождать, пока девочка подрастёт. Так и случилось. Сияние было уже достаточно сильным, когда она появилась в замке.       — Сияние?       — Магия оставляет чёткий отпечаток, уникальный для каждого чародея. Мой, как ты уже понял — сияние. Потому-то я стала расспрашивать тебя о прошлом. Ведь если человек сияет, значит он попал под мои чары.       Закончив рассказ, Агата вновь перевела свой взор на огонь. Удивительно, как она успела измениться за столь короткий срок. В первые минуты знакомства она не внушала доверия, казалась пугающей и неприступной, как и положено волшебнице. Теперь же черты её лица смягчились, исчезло ледяное высокомерие, что таилось в светлых глазах. Она позволила себе расслабиться и отдаться воспоминаниям. Так почему бы не последовать её примеру?       Разговор по душам настроил Люмьера на мечтательный лад. Он принял более удобную позу, скинул капюшон с головы. До рассвета оставалось несколько часов.       — Догадываюсь, ты хотела бы услышать и мою версию?       — Верно, — ответила Агата, поигрывая круглым медальоном. — Пожалуйста, расскажи, как всё было. Что произошло потом, и почему ты ушёл?       Утолить её любопытство было непросто, но Люмьер подчинился. Его история началась с той ночи, когда по замку прокатился грозный рёв чудовища, и закончилась здесь, у одинокого костра. В ней говорилось о печали, горести и смирении со своей судьбой. Она несла в себе смятение и чувство потери. Была спорной и, возможно, наигранно трагичной для такого простого человека, как Люмьер. Он рассказал, что ему и его друзьям пришлось пережить, и как они боялись навсегда потерять человеческий облик. Как день тянулся за днём, а год — за годом. Как угасла надежда в их сердцах, и как она вспыхнула с новой силой. Конечно, судьба отвернулась от них лишь на время. История оказалась бы скучной, если бы в ней не нашлось места для веселья, дружбы и любви.       Дождь сменился мелкой моросью. В ночном небе сверкнули блеклые звёзды. Со стороны болот закричала выпь. Жизнь шла своим чередом, лес дремал под покровом темноты. А Люмьер всё говорил и говорил. Он уже давно потерял счёт времени.       — Далеко не сразу я принял своё одиночество. На первых порах бродить по тракту было очень тяжело. Даже утомительно. На своём пути я повстречал многих людей: селян, торговцев, путешественников. Но ни с одним из них не сблизился. Может, оно и к лучшему. У меня была цель, и я стремился к ней.       — Куда ты отправился в первую очередь?       — На восток. Я ехал вдоль реки около недели, пока не добрался до одной деревни. Тот день более не исчезнет из моей памяти. Помню, как мы с Апельсином шли по главной улице. На небе светило солнце, звонко щебетали птицы, а в воздухе стоял аромат цветов. Там проходила ярмарка. Вокруг бродили жители, толпы детей бегали друг за другом. Все смеялись, принимали участие в местных забавах. Это было красивое место. Или, как говорят художники, живописное. Деревня Норфлёр. Слышала что-нибудь о ней?       — Нет. Зачем ты приехал туда?       Люмьер помрачнел.       — Я искал девушку. И нашёл, рядом с водяной мельницей. Она набрала целый фартук камней и кидала их в воду. В общем, развлекалась. Жанетта всегда была такой. Весёлая, громкая, милая хохотушка. Стоило лишь окликнуть её, как она бросилась мне навстречу. Босая, в лёгком летнем платье, с непослушными кудрями, выбивающимися из-под платка… Такой я её встретил и такой она мне запомнилась. Увы, распрощались мы на куда более печальной ноте.       Агата понимающе кивнула.       — Я потерял друга, она — возлюбленного. О большем нет смысла говорить. В тот день я стал посланником печальных вестей. И тогда же я покинул Норфлёр, отправился на юг. Старался держаться больших дорог, ночевал в трактирах или на постоялых дворах. Заодно расспрашивал о местных жителях, надеясь услышать знакомое имя. Но всё без толку. Как видишь, я по-прежнему один. Деньги, подаренные мне хозяином, скоро закончатся. А значит мне придётся прекратить поиски до весны. Если, конечно, доживу до неё.       — Брось! В редких случаях артефакция может отнять пару лет жизни, но не настолько же.       — Ну-ну, — ухмыльнулся Люмьер, по достоинству оценив не самую удачную шутку, — ты меня обрадовала. Получается, магия не всегда может продлить жизнь?       — Порой всё происходит с точностью да наоборот. Так ты можешь умереть на десять лет раньше, чем тебе суждено. Но уверяю, вероятность подобного исхода крайне мала.       Про себя Люмьер отметил, что и без того прожил достаточно долго, чтобы жалеть об упущенном. По его мнению, в погоне за временем не было ничего хорошего. Что толку бежать вперёд, сломя голову, если в конце всё перестанет иметь смысл?       Разговоры о смерти усугубляли и без того незавидное положение. Люмьер постарался изолироваться от них и найти другую тему для разговора. Так удачно на глаза попалась побрякушка чародейки, которую та на протяжении всей беседы не выпускала из рук.       — Необычный у тебя медальон.       — Это символ семени. Довольно древний, но не утративший своего значения. Видишь точку посередине? Это начало. В ней пересекаются окружности, которые обозначают соцветие, то есть завершающий этап. Таким образом из крохотного семечка вырастает цветок, который впоследствии даст начало новой жизни. С одной стороны, природный цикл, с другой — зависимость большего от меньшего.       — Великое из малого, — произнёс Люмьер шёпотом.       — Верно, — Агата таинственно улыбнулась. — Этот амулет напоминает мне о важности собственных поступков. Моя никчёмная обида послужила возникновению череды несчастий. Я посеяла зерно страха и разбитой надежды, и оно проросло. Ты — мой увядший цветок, Люмьер. Один из многих. Впрочем, мне незачем это объяснять. Ты и так понимаешь.       — Понимаю и не могу решить: подарить ли тебе прощение или оставить наедине с грехом.       — Рано или поздно ты бы и так завял. Это нормально и вполне оправданно законами природы.       — Предлагаешь, просто смириться?       — Выше головы не прыгнешь. Ты всего лишь роза, которую поставили в воду. Просто наслаждайся тем, что есть.       — В том-то и дело: у меня ничего не осталось. Я тоже взрастил свои цветы. Только ты делаешь это постоянно, и потому лишь устало вздыхаешь, если часть цветника погибает. Мои же розы были единственными.       — Ты сделал свой выбор, — сухо ответила Агата, глядя на розовеющее небо. — Поэтому перестань ныть и лучше расскажи о своих друзьях. Можешь не спрашивать, зачем мне это. Раз я настаиваю на продолжении беседы, значит мне она интересна. Перед тобой сидит не абы кто, а опытная чародейка. Вдруг что-нибудь наколдую, и твои цветы снова распустятся.       — Что-то с трудом верится.       — Зависит от твоих чувств и желаний. Сначала отдай, потом получи, помнишь? Ради тех, чьей дружбой дорожишь, придётся постараться.       Её настырность и завышенное чувство собственного превосходства начинали раздражать, но Люмьер виду не подал. Честно говоря, когда-то он и сам был таким. Особенно в молодые годы, когда его тщеславие не знало границ и выходило за рамки разумного. Чего стоил один только случай с парижским училищем. Все, кто хорошо знал Люмьера, были уверены: он бросил учёбу из-за недостатка средств. На самом деле за двери его вытолкал лично ректор, с дочерью которого у Люмьера сложились самые что ни на есть близкие отношения.       Правда, всё это было в прошлом. С возрастом желание покрасоваться отходит на дальний план, а заместо него появляется стремление жить спокойной и размеренной жизнью. Незачем забираться на гору, если можно остаться у её подножья и дать дорогу тем, кто действительно в этом нуждается.       — Здесь было нечто большее, чем просто дружба. Морель, мадам Поттс, Чип, Когсворт… они стали для меня настоящей семьёй. Словами не передать, как я скучаю по ним и какую испытываю вину. Особенно перед Морелем. Перед ним и Жанеттой. Ведь у них могло бы быть другое будущее. Не такое, как у нас с Бабеттой. Гораздо лучше, счастливее, — Люмьер тяжело вздохнул. — Когда Морель погиб, я оказался на грани. Меня переполняла ярость, и всё, что мне хотелось — отомстить… Отомстить за человека, который мог поддержать в трудную минуту, подать руку помощи, рассмешить. Который был верным другом и который расстался с жизнью лишь потому, что встал между мной и Жаме.       И, как будто этого мало, его смерть стала лишь началом. Я потерял Мореля, а позже простился с остальным. Никогда не забуду их растерянных лиц. Сильнее всех переживала мадам Поттс. Она не хотела меня отпускать, всё причитала, что со мной случится несчастье. А я и не спорил. Просто обнимал её в ответ и думал о ежевичном пироге, который больше никогда не попробую. Мадам Поттс была душой нашего замка. Она всегда отличалась доброжелательностью, заботой, пониманием. Это правда. Ей хватало одного взгляда, чтобы увидеть твою боль. Увидеть и тут же поспешить тебе помочь. Именно мадам поддержала меня, когда я нуждался в этом больше всего, — с этими словами он извлёк из кармана золотое кольцо. — Её подарок, от которого я не рискнул отказаться. Может, сейчас это прозвучит слишком сентиментально, но мадам Поттс заменила мне мать. То, как она гладила меня по голове, как успокаивала, как сидела у постели, пока я был болен, как благословила на жизнь с Бабеттой… это… ну, даже не могу объяснить. В такие моменты я чувствовал себя любимым.       — Всем хочется ощущать ласку и заботу, — сказала Агата будто в пустоту. — Нет ничего волшебнее, чем истинная родительская любовь. Думаю, тот мальчик тоже знал об этом.       — Среди жителей замка Чип оказался самым приспособленным. Он находил повод для игр даже будучи маленькой чашкой, не позволял себе унывать ни при каких обстоятельствах. Удивительно, что за маской наивного ребёнка скрывалась куда более сложная натура. Ему повезло с матерью. Она оберегала его, воспитывала в нём достойного и честного человека. Думаю, таким он и станет, когда вырастет.       — У него были образцовые примеры для подражания.       — Сомневаюсь. С Чипом я сблизился совершенно случайно. Одна шутка здесь, другая там, пустая болтовня за столом — обычная жизнь людей, живущих под одной крышей. Я не принимал участия в воспитании Чипа. Сама знаешь, насколько я плох в этом ремесле. Но что-то в наших отношениях кардинально поменялось. Когда? Почему? Не знаю. Переменчивые мысли начали посещать меня в середине зимы. Тогда я читал Чипу сказки на ночь, играл с ним в снежки. Вроде бы, ничего такого. И всё же где-то глубоко внутри я осознал, что отныне водрузил на себя груз ответственности. Помню, как я утешал Чипа, когда умер Султан, и как он отплатил мне тем же на могиле Мореля. Мы стали хорошими друзьями. Я бы и продолжал так думать, пока однажды Чип не назвал меня папой. Он сказал это в шутку, особо не задумываясь, но…       — Ты испугался таких отношений?       Люмьер утвердительно кивнул, наблюдая за догорающим костром.       — Отчасти да. Его привязанность ко мне стала ещё одной причиной отказаться от поисков Бабетты. Только я всё равно уехал. Несмотря на мадам Поттс, несмотря на Чипа, несмотря на Когсворта. С последним расставаться было особенно тяжело. Когсворт требовал от меня объяснений, пытался отговорить. Но в конечном итоге сдался. Он видел меня насквозь и знал, что со мной нет смысла спорить.       — Он любил тебя.       — Любил, — Люмьер не принял во внимание то, что слова Агаты несли в себе утверждение, а не вопрос. — И я его тоже. Хотя, почему я говорю в прошедшем времени? Я люблю его и сейчас. Он мой друг. Мой лучший друг. Между нами слишком много различий, но в некотором роде это сыграло свою роль. Когсворт стал для меня не просто другом. Он всегда был рядом, контролировал меня, указывал на ошибки, терпел моё дурачество… как старший брат. А я отплатил ему другой монетой. Поступил, как предатель.       — Уверена, он так не считает.       Чародейке хотелось верить. Но то были лишь слова, которые она, к сожалению, ставила выше эмоций.       Когда пламя костра угасло, Люмьер медленно поднялся с земли. Отряхнул плащ от мокрой травы и листьев, посмотрел в сторону леса. Дорога, окутанная серой дымкой, ускользала от его взора там, в массивах еловых ветвей. Может, средь них она и заканчивалась. Или же, петляя вдоль опушек и глухих зарослей, продиралась на свет и уходила далеко за горизонт. Туда, где розовело чистое небо, знаменуя начало нового дня. Кто знает… Никогда не угадаешь, что ждёт тебя за следующим поворотом.       — Уже уходишь? — спросила Агата несколько разочарованно. — А как же твоя возлюбленная? Ты ничего мне о ней не расскажешь?       Скрепя сердце, Люмьер отказался от щедрого предложения. На своей шкуре он убедился, что магия не всегда несёт добро и справедливость. Как и природа, она требовала баланса. А в нём не было места эгоизму.       — Да будет так, — согласилась чародейка, сжимая медальон в кулаке. — Спасибо, что был со мной искренним. Ступай, Люмьер. Надеюсь, ты найдёшь своё счастье.