Рапунцель - иллюзорный мир.

Двадцатый день рождения. Жан уже не мог ни улыбаться, ни делать вид, что все хорошо. Хотелось отрезать свои волосы так коротко, насколько это возможно, чтобы этот тюремщик больше не мог пользоваться его силой, ведь ему больно — блять-простите-ты-высасываешь-мою-душу-по-крупицам-мразь — и свалить просто за край иллюзии. Самокурки душевное равновесие тоже перестали спасать. Улыбающееся лицо, поздравление с годом бессмысленной жизни, пронзительные ненормально-голубые глаза и платиновые волосы. Я рад, что тебе доставляет удовольствие пожирать мою энергию с памятью и сознанием, не подавись, пожалуйста, Виктор. Ведь я сам хотел бы тебя уебать с башни или сжечь к хренам. Я же люблю тебя, бать. Хочешь еще свои годы жизни подарю? Мне не жалко, ты знаешь. Потерплю. Как только его персональный мираж мучений уходит за ингридиентами к праздничному ужину, что перенесен на послезавтра в связи с забывчивостью, Жан срывается с места и в перерыве между приступами истерического гогота пытается закинуть в рюкзак вещи, которые он бы хотел бы похоронить вместе с собой. Потому, что решил уйти за край. Задолбался. Вечером, когда его мир решает сгустить краски, Джей сигает с башни при помощи волос вниз и с облегчением касается земли голыми ступнями. Своих слез он не замечает из принципа. Достает из маленькой сумки свой персональный сорт поправки настроение и закуривает. Становится легче дышать. Пару шагов в тот проход, который был недоступен Джею — проход через глыбы камней к краю. Еще чуть-чуть. Финал. Наконец-то. В мозг ударяет сладкая гадость, из-за двойной порции ориентация потеряна совершенно, и, скорее всего, он не будет помнить, как упадет. А должен ли он помнить после смерти, что он умер? Он будет хоть что-то помнить? Скорее только то, что его зовут Жан Жаки по кличке Джей. Это он будет помнить точно. Прозвище он придумал себе в 10 лет, чем неимоверно гордился. Он запомнит, что ему сегодня исполнилось 20 лет. 20 лет страха понимания, что он иллюзия самого себя. Еще он запомнит темноту, чьи-то крики... и почему-то мягкие сухие губы, которые прикасаются к нему, язык, который слизывает слезы с щек, чье-то тепло, не похожее на тепло двух иллюзий, в состав который входит сам Джей, и чьи-то слова, расплывшиеся в памяти, но Жан их запомнил: "Не отпущу". Жан это запомнил и понадеялся, что после того, как окончательно упадет, ему перестанет мерещиться то, к чему он неосознанно стремился гребаных 20 лет и что настигло его только в посмертном полете. Хотелось кричать, но Жан не мог этого сделать. Почему — он не вспомнит.