Silentium duabus.

До четырнадцати лет Виктор рос обычным, здоровым ребенком. В четырнадцать проявилась метка, - и стал пропадать слух. Никифоров только-только переступал порог взрослого катания, когда врач вынес неутешительный вердикт: вероятнее всего, слух пропадет окончательно. Врач сказал, что Виктору еще повезло: некоторые люди слепли до встречи с соулмейтом, некоторые – теряли способность различать цвета; у некоторых проявлялись метки в виде надписей, рисунков, цветов, растущих прямо из кожи; кто-то в голове постоянно слышал навязчивую мелодию, а кто-то начинал мерзнуть, или, например, странно пахнуть: метки бывали самыми разнообразными. - В любом случае, - сказал врач, глядя Виктору прямо в глаза, - Ваш соулмейт, молодой человек, будет выходом из ситуации. Ищите его. Яков был далеко не в восторге. Яков был готов идти с войной на Мать-Природу, но с катка Виктора не прогнал: он включал музыку все громче и громче с каждым годом, создавал сотни жестов-слов, с помощью которых Никифорову было легче общаться, штудировал с Виктором учебники по математике и логике, - но не бросил его. Никифоров катался, - публика была в восторге от трогательной истории фигуриста, - зарабатывал медали и призы, славил имя Якова, - и терял слух. Последние три года, до семнадцати, он ходил со слуховым аппаратом. А потом оглох прямо на финале Гран-При. Виктор признается: он ожидал этого. Звуки в последние месяцы были глухими и смазанными, как из-под толстого пухового одеяла; даже Плисецкий теперь вынужден был четко проговаривать слова, чтобы Виктор мог их разобрать. Но он никак не думал, что от остального мира его отрежет прямо посреди тройного риттбергера, - самый нелюбимый элемент, кто бы мог подумать. Виктор взмывал в воздух под оглушительный вздох впитывающей его толпы, - Виктор приземлился в гробовой тишине и вакууме в собственной голове. Он не сбился только чудом, - и математикой. Три, четыре. Без паники. Где-то еще есть тот, кто поможет. Пять, шесть. Поворот. Яков, что мне делать? Журналисты окружили его, когда он покидал лед; журналисты нагло и беспардонно шевелили своими губами, а Виктор лишь беспомощно моргал, готовый разрыдаться. Яков растолкал их всех; Яков пощелкал пальцами, привлекая внимание Виктора, но, заметив полные слез глаза, замер; Яков прижал его к своей груди, поглаживая по волосам – успокаивал. Когда Яков что-то говорил, он смешно гудел: Виктор хихикал куда-то в пиджак тренера, и думал, что не все потеряно: может, если Яков и дальше будет гудеть на него, он и сможет кататься. И он катался. Альбом любимой группы теперь ничего для него не значил; Невский отныне пестрил исключительно цветами и запахами. Мир без звука был каким-то неестественным, неправильным и пластмассовым; первое время Виктору казалось, что кто-то вот-вот прибавит громкость, и все вернется на круги своя. Но чуда не происходило. Больше всего на свете Виктор боялся забыть голоса любимых людей. И забывал. На ту кассету он наткнулся случайно. Он полез за блокаторами в кладовку, - как назло, Яков убирал их на верхнюю полку. Кассета, лежащая в дальнем пыльном углу, свалилась ему на голову вместе с блокаторами и бинтами, когда полка треснула под его весом; на самом деле, упало много чего, но именно кассета больно стегнула по носу. Виктор с любопытством рассматривал раритет, попавший ему в руки; подобные кассеты он видел только в американских фильмах восьмидесятых. Яков, увидев находку, отмахнулся, мол, не знаю, тут много всякого старья. Не отвлекайся. Не думай не о постороннем. Арккосинусы. Арксинусы. Считай. Где-то в глубине души Виктор ненавидел математику. Но он никогда не признается себе в этом. Потому что математика – это хорошо. На кассете инициалы – «Y.K.». Позже Виктор узнает, что «Y.K.» - это Юри Кацуки, а не какой-нибудь американский или британский суперпопулярный певец 80-х; но пока он лениво просматривает шоуменов схожими именами, и не находит ответа. А даже если бы нашел, все равно бы не понял, тот ли это. На восемнадцатилетие друзья (ой, шутники) дарят ему плеер. Виктор косо улыбается, хотя внутри ему весело: плеер как раз той же закваски, что и пылящаяся без дела кассета. Да, Виктор про нее не забыл. Это странно: сейчас он весь в интегралах, - Яков хочет, чтобы Виктор попробовал переносить их на лед. Простите, что? Мила тоже не понимает Якова. Миле намного легче: ее Яков просит переносить на лед влюбленность и тоску, расцвет юной души; а Виктор должен катать романтическое тригонометрическое уравнение. Но Мила его подруга; кассету он забывает у Милы вместе с проигрывателем, и даже не вспоминает про нее какое-то время. Однако Мила кассету возвращает. И кривит лицо. Бракованная. Сломанная. Слишком древняя. Не переживай, Виктор, - она всего лишь шипит и хрипит. Там нет музыки. Нет сказок. Нет стихов. Виктор не расстраивается. Чем-то его спокойствие похоже на математику. Но не расстраивается. Маккачин роняет плеер, лежащий на тумбочке, и от удара крышка закрывается. - Идешь по облакам,/ И вдруг на горной тропке/ Сквозь дождь – вишнёвый цвет! – говорит плеер. Виктор Никифоров рыдает.