KillersAU

      Подготовку к «отпуску» в Испании, совмещенную с ознакомлением Криденса с устоями его нового дома, – парень каждый раз дико зависал, когда ему попадался пистолет, автомат или вообще граната – прервало появление нежданного гостя. Звонок в дверь заставил всех жителей квартиры напрячься, Грейвс и Тина схватились за оружие, Куинни взяла Криденса за руку и заставила пригнуть голову. Блондинка схватилась за кухонный нож, хотя управлялась она им далеко не так хорошо, как опекун и сестра, но тяжесть металла в руке скорее была призвана успокоить, нежели чем защитить. Старшая Голдштейн и Персиваль переглянулись, подавая друг другу знаки, понятные только им двоим, и в итоге Тина распахнула дверь, а Грейвс упер дуло своего Глока в рыжую челку. - Блять, мог предупредить, что приедешь. Англичанин только приподнял на лоб оранжевые авиаторы и улыбнулся, проходя в квартиру. Лицо Ньюта загорело, в ухе блестела пара новых сережек, стиль претерпел некоторые изменения и теперь контрабандист скорее походил на повернувшегося на йоге дауншифтера. Скамандер прижал к себе Тину и крепко пожал руку Грейвсу. - Куинни, Криденс, все в порядке! - крикнула Тина вглубь квартиры, пока мужчины обменивались подколками. - Раздевайся. - Вот так сразу? - усмешка только для проформы, Ньют сразу скинул с плеча небольшую сумку и принялся стягивать с себя футболку. Старшая Голдштейн опешила, а когда Грейвс толкнул ее парня к стене, вообще навела на него пистолет. Мужчина реакции подопечной сначала не понял, а потом заржал в голос. - Дура, я хотел рассмотреть, что еще он себе набил. И завязывай тыкать в меня стволом. Криденса развернувшаяся в коридоре картина тоже, мягко говоря, не впечатлила. - Что тут, блять, творится? - О, тот самый Криденс? Милый. Шипит как гремучник, был бы хвост, мы бы оглохли от стрекота. *** Ньют если и казался совершенно очаровательным и воспитанным молодым человеком - как типичный британец, - пусть немного отстранённым и даже нелюдимым, то абсолютно точно не вызывал ни в ком отрицательных эмоций, ровно до того момента, пока не открывал рот. Прозвище Саламандра несло в себе множество смыслов, и одним, пожалуй, самым важным из них, было то, что саламандра была животным. Животным с удивительной регенерацией. Ещё в детстве, обнаружив свой поразительный дар, мальчик начал испытывать своё тело. Он пытался найти тот край, перейдя через который, тело вдруг перестанет так быстро исцелять себя. Сначала это были глупые детские игры: Ньют с разбега влетал в стены, прыгал с обрывов в озеро, находившееся недалеко от их дома в Лондоне, нарывался на телесные наказания за серьёзные проступки. Миссис Скамандер была крайне нервной дамой, не брезгующей воспитывать детей не только пряником, но и кнутом. Эти эксперименты над своими физическими возможностями и стали катализатором фетишей мальчика, превращающегося в юношу. В свой первый раз он поймал себя на мысли, что ему приятно так вот, в тесной кладовке школы-интерната, зажатым между стеной и одноклассником, почти что в два раза больше самого - тощего и угловатого Ньюта, - с членом засунутым насухую. После в его жизни были девочки, много и безумно красивых, возбуждающих и будоражащих, но совершенно не приносящих никакого удовольствия в постели. Они хотели нежных прелюдий, осторожных движений и красивых актов любви. Ньют Скамандер же желал секса. Жестокого, животного секса. Чтобы искры из глаз, множественные оргазмы и боль. Много боли, что несла бы за собой много удовольствия для его извращенного сознания. Он хотел, чтобы его волосы сжимали в кулаке, оставляли следы от зубов и ногтей на тонкой светлой коже шеи, вжимали в постель до удушья или в стену до проявляющихся на щеках щербинок и текстуры камня. В семнадцать его выгнали из школы - интрижка с преподавателем для них обоих окончилась плачевно. А когда ему исполнилось восемнадцать, и Ньютон окончательно приобрел в собственной семье статус изгоя из-за подозрений родной матушки, Тесей, вернувшийся домой после вечеринки в университете, столкнулся с младшим братом в ванной комнате. По удивленному взгляду Ньюта можно было понять, что присутствие брата при его переодевании нежелательно. Но Тесей на мгновение словно окаменел, рассматривая узкую спину, где кружевами расползались контуры будущей масштабной татуировки и блестящие точки микродермалов, примешавшиеся к родинкам и веснушкам на светлой коже. Моргнув, Тесей отмер, грубо прижал Ньюта к стенке душевой кабины и трахнул, да так, что после этого младший Скамандер не мог ровно сидеть два дня. Родителям об этом знать не стоило, так же как и о том, что на этом сексуальные отношения братьев не прекратились. Не то, это было наследственным, не то родители крайне своеобразно воспитали своих детей, но Тесею тоже нравился характер этих отношений. Он сжимал горло брата, отпуская только, когда юноша под ним начинал синеть, кидал его на кровать, при этом не заботясь о том, ударится ли Ньют головой о стену позади или оставит очередной синяк на ноге. Тесей ставил его на колени у камина, когда дома оставались только они вдвоем. С размаху шлепал по плоской заднице, оставляя на ней синяки и покрасневшую воспаленную кожу. Не щадил даже вполне привлекательное лицо, расцвечивая синяками и ссадинами скулы. И Ньюту все это нравилось, было в этом какое-то дикое аморальное удовольствие. Он мог гулять с девушками по паркам, держаться за руки и есть сладкую вату, а потом возвращаться домой и сосать член собственного брата. Вся эта идиллия кончилась, когда Тесей встретил Лету, девушку, которую полюбил настолько, что даже отношения с братом считал более недопустимыми. Мысль об измене своей будущей жене претила ему, и Тесей, не стесняясь, разбил идеально выстроенный, удобный мир Ньюта. Младший Скамандер в долгу не остался: на помолвке брата при родителях и будущих родственниках упомянул в поздравительном тосте, как Лете повезло, как Тесей любит секс, и рассказал, как именно они развлекались во всех мельчайших подробностях, кипящих едким ядом василиска в его груди. После чего, гордо хлопнув дверью перед лицом взбешённого Тесея, Ньютон ушёл из дома, оказавшись на улице. Смышлёный и умный парень, хорошо разбирающийся в химии и биологии, совершенно не гнушающийся законов, с его странной любовью к животным, довольно быстро выбрался с улиц Лондона и перебрался на улицы мира. Продажа животных, ядов, наркоты и других запрещённых вещей быстро перешла из разряда "мелких пакостей" в "дело с грифом секретно". Некую Саламандру искали спецслужбы десяти стран, а он был всего лишь Ньютом Скамандером, худым пареньком, выглядящим на шестнадцать в свои тридцать с лишним. С милыми веснушками на добром лице и большим ртом, вечно растянутом в улыбке. Для самого британца и его предпочтений все сложилось как нельзя лучше, потому что Ньют, наконец, получил то, что хотел. На улице люди не церемонились с ним: всякое бывало, Ньюта били, целовали так, что лучше бы били, трахали и давали трахать себя, - и все это включало в себя жесткость, а порой и жестокость. Но всё же женщины, склонность к которым питал Скамандер, не могли дать ему и части той боли, что давали мужчины. И все это было так, пока Ньют не встретил Порпентину Голдштейн. Тина была совершенно другой. Она не была как те девушки, нежные и холёные, трогать которых можно было только так, словно они были фарфоровыми куклами, но и мужчиной Тина не была тоже, что радовало Ньюта больше всего. Все же Грейвс был прав - геем Скамандер не был, он предпочитал женщин. Тина была своеобразной: строгой, хмурой, временами жестокой, но понимающей, чего, казалось, Ньютон никогда в жизни не встретит. Тине нравилось причинять боль. Она убивала людей, калечила их, запугивала, и вообще делала все то, что не делали другие - нормальные - девушки. В лице Тины Ньют встретил "Любовь всей жизни", как он называл Голдштейн. Днём она заботливо, в своей манере разумеется, осведомлялась о том, как у него дела, поел ли он и чем хочет заняться на выходных, а ночью бралась за плети, плуги, щетки и даже ножи. Боль Голдштейн причиняла зверскую, как и учил Грейвс, могла выпытать все, что душе угодно. Ни одна татуировка - даже на ключицах и рёбрах - ни один пирсинг, не причинил ему и сотой доли той боли, что он испытывал, когда Тина бралась за новую игрушку, или действовала "голыми руками". Руки у Голдштейн были невероятны: сильные, натренированные и умелые. Она одновременно хорошо могла справляться как со стволом Беретты, так и со "стволом" Саламандры. Ведущим в этих отношениях был Ньют, а Тина была ведомым, но с собственным навигатором в голове. *** Оказалось, что Скамандер приехал не один. Затащив в квартиру клетку с очередным животным, провезенным в страну нелегально, Ньют удивил всех её жителей. - Твою мать, Скамандер, ты притащил в мой дом коалу? – бровь Грейвса нервно задергалась, а Криденс и Куинни за его спиной умиленно выдохнули. - Разве не милашка? – Ньют потискал малюсенького детеныша коалы и передал его Куинни, уже тянущей к животинке руки. Криденс тут же погладил малыша по животу, и они увели его на диван. - Если нагадит, сами за ним убирать будете, – предупредил их мужчина. - Зачем ты привез сюда детеныша коалы, ящерка? – Тина так же, как и Грейвс, осуждающе смотрела на Скамандера, а из гостиной послышалось мурлыканье и еще более умиленные вздохи, чем раньше. - Не затискайте его там, - оставив недовольных без внимания, Ньют убежал делиться своими обширными знаниями с младшей Голдштейн и Криденсом. - Он такой хорошенький, - Куинни сунула в лапки медвежонка еще несколько листьев эвкалипта и взвизгнула, когда они тут же отправились к нему в рот. - Да, я нашел его в джунглях, совсем одного, - Грейвс закатил глаза, зная, как именно детеныш коалы мог оказаться один одинешенек в джунглях Тасмании. Ньют продолжал весело щебетать над своей новой игрушкой, увлекая своим рассказом даже Тину, а Персиваль смотрел на Криденса, очарованного животным. В его голове возникла мысль, что Криденс, возможно впервые вообще видит коалу живьем, и вообще имеет возможность поиграть с животным. Мэри Лу Бэрбоун не производила впечатления заботливой матери, расширяющей диапазон знаний своих детей. Грейвс подумал о том, что ему еще придется многое показать и многому научить Криденса. И особенно к тому, что привыкать к животным Скамандера не стоит, и скорее всего этот милашечный малыш в скором времени попадет в руки какого-нибудь зажравшегося богача, или хуже того, его отпрысков.