KillersAU

      Грейвс всегда относился к себе довольно объективно, у него даже в юности не было свойственных подросткам перепадов настроения от "Я король мира" до "Я абсолютное ничтожество". Он рос в семье эмоциональных импотентов, которые из поколения в поколение становились военными, потому что как никто другой умели выполнять приказы. Только с Персивалем что-то пошло не так, и масштаб катастрофы сложно было оценить. Совсем как сейчас во время операции, когда оказалось, что цель ждала Грейвса во всеоружии в компании нескольких телохранителей. - Куин, меня ждали. Снимайтесь с хаты немедленно. Свяжись с Пиквери. Громкие хлопки выстрелов заглушали даже голос, звучащий прямо в ухе. Наемники пулями выбивали куски бетона из стены, за которой мужчина отдавал последние указания своим девочкам. - Я не оставлю тебя! - Голос младшей Голдштейн срывается на неприятный визг, и это совсем не то, что нужно профессиональному убийце в момент, когда его загнали в угол. Куинни страшно, им нужно собрать все оборудование и бежать в другую принадлежащую конторе конуру, адрес которой она, как координатор не сможет ему сообщить. У него останется только телефон. Грейвс понимает ее мысли: любое серьезное ранение может лишить его времени, которое так необходимо на безопасный набор очень опасного номера, который ни при каких обстоятельствах не должна узнать полиция. Засвет хуже смерти, так что... - Оставишь, как миленькая! Позаботьтесь о Криденсе... Персиваль ломает наушник, чтобы не отвлекаться понапрасну. Ему потребуется максимум концентрации, чтобы выйти из этой ситуации. *** Если бы Персиваль вдруг решил подрочить на самого себя, у него было бы за что, с точки зрения военного офицера и профессионала, каким он уходил в отставку из ФБР. После сегодняшней ночи он мог бы тоже называться "мальчиком, который выжил" - только он был не мальчиком, а взрослым мужиком, и убил он гораздо больше народу, чем одного какого-то злобного задохлика. Однако его тоже потрепали знатно, хотя и были там сплошные дилетанты. Как еще объяснить, что из десяти человек ни один не смог прицелиться нормально и попасть в голову? Из европейцев никогда не выходило хороших военных. Течение крови уже умерило свой пыл, и Грейвс перестал подпирать собой стены, каждый шаг все равно отдавал пронзительной, до черноты перед глазами, болью в груди, чуть выше сердца. Ни в одно такси такого пассажира бы не взяли, потому мужчина плелся по адресу, который назвали ему в конторе. Серафина попутно выслушала, что если пришлет его семейству еще хоть один такой паленый заказ, то он повесит ее блондинистую голову в своем охотничьем доме прямо в ее любимой цветочной шляпке. Но кричать тоже было весьма и весьма болезненно, так что Грейвс решил поберечь силы. У него еще будет время придумать месть поинтереснее. В том, что у него хватит сил добраться пешком на другой конец Мадрида, мужчина себе сомневаться не позволял. Новое убежище было не похоже на прошлую квартирку, а являлось целым двухэтажным особнячком в викторианском стиле, построенным в начале прошлого века. Грейвс машинально подмечал, что большое количество разных входов и выходов - это хорошо, а вот огромное пространство, в котором сложно будет услышать чужие шаги или скрежет отмычек в замке, - огромный минус. Он беспрепятственно прошел вглубь коридора, подтверждая собственные мысли - дуло Тининой беретты не уперлось ему в висок, заботливые руки Куинни не сжимали рукоять ножа, лежащего в узкой ладони лезвием вдоль предплечья. Тишина. Хотя Персиваль увидел несколько чемоданов, в которых сестры перевозили компьютеры и боеприпасы. Место верное, он дошел, справился. Подниматься на второй этаж не осталось никаких сил, мужчина свернул в первую попавшуюся комнату и, попав, видимо, в гостевую спальню, увидел настолько идеалистическую картину, что на секунду подумал, что все-таки отдал концы где-то по дороге. Французские окна были распахнуты настежь, ветер надувал паруса тонких белых гардин, а на кровати лежал растрепанный Криденс. Если он и спал, то заснул совершенно недавно - хмурая складочка меж бровей еще не успела разгладиться, губа была страдальчески закушена. Мальчик всегда плохо засыпал ночью, мешала выработанная годами привычка, и ненавидел, когда его будили, если все-таки удалось забыться в одиночестве зыбким сном. Грейвс так хотел спать. Если это сон, если он уже мертв, то он ведь может опуститься на кровать и прижать к себе свою детку, ведь правда? Даже такой истовый грешник, как он заслужил момент счастья перед смертью. - Ммм, ты пришел? Девочки ничего мне не сказали, выдернули из постели только... Ложись. Персиваль сбросил испорченное пальто и пиджак, пропитавшийся кровью настолько, что они осели на пол с одинаково тяжелым звуком. Хлюпало даже в ботинках, что он стащил, наступая на пятки, хотя до этого себе никогда такого не позволял, потому что всегда относился с уважением к своей брендовой одежде и обуви. Матрас ответил ему противным скрипом, а прижатый к груди Криденс - недовольным, но нежным мычанием. Грейвс решил не отказывать себе в желаниях, ведь каждое из них могло оказаться последним. Он уперся носом в мягкие кудри на затылке своего мальчика, вдохнул его сладковатый терпкий запах, как у испанских гвоздик, проследил руками линию бедра, огладил живот и поднялся к груди, которую здесь, как раз чуть левее центра, рассекал шрам. Мужчина царапнул ногтем напрягшийся сосок парня и почувствовал, как чужие пальцы расстегивают его ремень. Его маленький умелый чертенок мог делать это даже одной рукой и с закрытыми глазами. Криденс выгибал шею и притирался задом к паху наемника, на что Грейвс только устало улыбался и покрывал бледную кожу поцелуями. Персивалю не хватило бы сил на страсть, но она и не казалась сейчас необходимой: было безумно приятно просто ласкать молодое тело любовника, расслабленное сном, дышать его неимоверно вкусным запахом, даже не касаясь манящих губ, с которых уже срывались тихие нетерпеливые полустоны-полувдохи. - Ты мокрый... Не вытерся после душа? Зачем одевался тогда? - шепчет Криденс, обхватывая напрягшийся член мужчины рукой. Грейвс откровенно не понимал, почему все еще не отключился, ведь оставшейся в нем крови явно было маловато и на мозг, и на член. Но, как типичный мужик, он выбрал второе - лучше думать, что это сон, а с той перестрелки его душа отправилась прямиком в Вальгаллу, чем отказаться от такого открытого и притягательно нежного сейчас мальчика. Грейвс медленно втискивался в расслабленное тело, в такой позе ни о каком темпе и речи быть не могло - он старался мягко покачивать бедрами, чтобы выдать хоть какое-то движение. Хотя самому ему хватало и того, как плотно сжимается его детка вокруг его члена. Криденс прижимается к Грейвсу спиной, тянется назад, чтобы схватиться за волосы. Выгибает шею, подставляя ее под горячие сухие губы любовника, его лихорадочное дыхание. И это совсем не похоже на секс - они занимаются любовью. Грейвс мысленно благодарит Тину, что та не стала пугать мальчишку, не стала ничего объяснять вообще, так что Бэрбоун возможно даже не сразу поймет, что наемник не вернется. Он думает о том, что прожил хорошую жизнь, а под конец даже умудрился влюбиться. В преддверии оргазма Криденс все же распахивает глаза, которые жмурил не только от удовольствия, но и чтобы сохранить эту странную иллюзию настоящих чувств, в которую одновременно отчаянно хотелось и не хотелось верить, и только потом замечает, что рука, держащая его под коленом, покрыта подсохшими разводами крови. Да и кончив, Грейвс застонал как-то болезненно. Бэрбоун оборачивается и не может сдержать крика: светлая рубашка стала бурой от пятен крови, присохла к загорелой коже на груди мужчины и сейчас не пропускала свежую алую жидкость, которая толчками покидала рану. Постельное белье все в грязных полосах, как и его спина, но волнует совершенно не это. - Грейвс? Грейвс!! Ты ненормальный! Тина! Куинни! Помогите! Грейвс умирает! *** Грейвс просыпается в тупом апатичном состоянии, до боли знакомом, и кажется, все шрамы на его теле хором отзываются на дрогнувшие в болезненном напряжении мышцы плеча, словно приветствуя новобранца в своей армии. Мужчина слегка приоткрывает веки и видит в кисти иглу капельницы, которая прозрачной змеей тянется к пакету, повешенному на вешалку для одежды, притащенную из коридора. Его руку прижимает к матрасу чужая, светлая и узкая, а рядом в постель упирается темноволосая макушка, через приоткрытый дверной проем в комнату доносится запах кофе и сдобы. И Персиваля буквально душит приступом нежности и счастья от окружающих его проявлений заботы, он бесконечно благодарен тому, что остался жив, хотя и считает, что не заслуживает всего этого. Наемник не знает, что за чудодейственное лекарство в него вливают, но ощущает какой-то неимоверный прилив сил и тянется к своему мальчику здоровой рукой. Фокусировать взгляд на настолько близких предметах причиняет боль, поэтому Грейвс просто закрывает глаза, мягко касаясь губами чужих губ. Пальцы соскальзывают с подбородка на шею, ложатся удобнее на затылок и Персиваль использует его как опору, потому что явно себя переоценил и соскальзывает во тьму снова. Он пытается сконцентрироваться на тактильных ощущениях, но задыхается от накатившей боли и неправильно жестких коротких прядей. - Перси? Ты чуть не помер, переосмыслил свою жизнь и решил стать натуралом? Или я чего-то не понимаю? Голос Криденса доносится откуда-то сверху, и Грейвс открывает глаза - его мальчик стоит в дверях с двумя кружками кофе в руках. А это тогда кто? Ему в лицо прилетает увесистая и поставленная им самим оплеуха, если бы Тина сжала кулак, он бы ко всему прочему еще и парочки зубов лишился. - Совсем охренел?! Долбоеб! О чем-нибудь еще вообще думать можешь?! Чуть не сдох, блять! Если бы у Персиваля были силы удивляться, он бы это сделал, потому как Тина редко проявляла так много эмоций, и вообще никогда не ругалась. Воспитывались девочки все-таки не бывшим военным, ставшим наемным убийцей, и который матом мог изъясняться на пяти языках, а нормальными людьми. - Ты очень нас напугал, дорогой. Тини даже плакала... Последний раз она плакала, когда умерли родители. Куинни даже сейчас улыбалась, едва заметно, уголками губ, она присела с другой стороны постели и провела по заросшей щетиной щеке своего приемного отца, а он потянувшись продлил ее прикосновение. Порпентина смотрела волком, но снова прижалась к обвитой пластиковой трубкой руке. И только Криденс стоял в отдалении, как неприкаянный. - Эй, че застыл? - бурчит старшая Голдштейн. - Обними его. Или ты не часть семьи?