KillersAU

      В одном из домов на Ривингтон-стрит, что находилась на Манхэттене, расположилась булочная с большим ассортиментом свежайшей выпечки (большая часть которой была по старому бабушкиному рецепту). Владельцем этого уютнейшего места был Якоб Ковальски, прабабушка которого переехала в штаты в далёкие военные годы. Именно от неё мужчина получил свои фирменные рецепты и мечту стать пекарем - старая полька осталась в воспоминаниях маленького тогда Якоба каноническим пасторальным образом настоящей бабушки, а ее пышная ароматная сдоба - лучшим, что только может быть на белом свете. Он почти всю жизнь трудился для того, чтобы заработать денег и осуществить свою давнюю мечту, но увы не раз спотыкался на жизненном пути, осознавая, что для любого дела нужны немалые вложения, которых у него просто не было. Так Якоб и оказался в обыкновенном офисе, пока однажды судьба-прохвостка не свела его с Ньютом Скамандером, чудесным и улыбчивым парнем, который однажды перепутал свой багаж с чемоданом Ковальски. Это и удивило Якоба. Он нёс свои пышки в старом бабушкином чемодане, чтобы предъявить их как гарантию успешности своего будущего бизнеса, объясняя поступок традициями. Наличие такого древнего образца у молодого, и довольно обеспеченного Скамандера, Ковальски не брался объяснять даже сейчас. С того момента, как Ньют нашёл его, потребовав вернуть свой чемодан, и отдал Якобу его собственность, они сдружились. Чемодан Ковальски был пуст, и Скамандер с улыбкой во весь рот заявил, что это были вкуснейшие булки в его жизни. Ньют дал ему денег, вот так просто, без многочисленных справок и выписок из банковских книг, без процентов и поручителей. Ровно столько, сколько было необходимо для открытия маленького бизнеса, и Скамандер не спрашивал его мнения, просто сделал, что хотел. Якоб только потом понял, что он вообще всегда так поступает. И тем не менее таким образом англичанин исполнил американскую мечту своего польского друга, и Ковальски смог открыть "Булочную Ковальски" за что был благодарен своему другу по гроб жизни. А Ньют получил чудесную возможность всегда вкусно, и бесплатно, поесть в Нью-Йорке, и нового, совершенно чудесного друга. Нового, чудесного, и совершенно полезного друга. Ковальски никогда не отказывал контрабандисту в ночлеге, еде и услугах. Не из-за денег, что великодушно одолжил ему Скамандер, а потом и вовсе заявил, что это подарок, а потому, что Якобу нравился худосочный - порой даже болезненно - рыжий парень, он был словно брат, которого у Ковальски никогда не было. Скамандер на это только усмехнулся, заявив, что был бы счастлив, если бы его семьёй был булочник, а не все те люди, что носили звание семьи, но никогда не выполняли её обязанностей. Так же Скамандер никогда не говорил, чем точно занимается. А Ковальски так и не рассказал ему, что в тот день всё же успел открыть чемодан и изучить его содержимое, но как-то ляпнул, что Ньют схож с ветеринаром или зоологом, на том и порешили. Скамандер не втягивал Ковальски в свои грязные делишки, а Якоб порой заботился о нем, когда депрессия накатывала на рыжего особенно сильно. Ньют Скамандер не только стал тем, кто поспособствовал исполнению его мечты, но ещё и помог со знакомством с женщиной мечты. Куинни Голдштейн появилась на пороге его пекарни одним солнечным утром, сейчас Якоб не мог точно сказать, точно ли в то утро было солнечно, но Куинни явно осветила этот день, и всю последующую жизнь Ковальски. Тогда, осмотревшись и просияв белоснежной улыбкой, ещё пока не известная блондинка в розовом пальто, подошла к стойке, и защебетала что-то про мистера Скамандера и свою больную собачку, которой требовались лекарства, и не удержавшись, как она сама сказала, мисс Голдштейн прихватила с собой коричные крендельки. Когда шикарная блондинка ушла, все ещё находящийся под впечатлением, Ковальски понял - она одна из тех, с кем работает Ньют. Якоб не был идиотом, но и самоубийцей он тоже не был, поэтому старался не лезть во все эти тёмные делишки. Но все же что-то внутри сжалось, от жалости. Мисс Куинни была такой очаровательной и красивой, ей в пору быть моделью или актрисой, ежедневно улыбающейся с голубых экранов, а не все это вот. Жаль, очень жаль. А потом Куинни появилась ещё раз, и Якоб вдруг подумал, что не может осуждать девушку. Тем более, чем больше они общались, тем меньше Якоб видел признаков наркомании или чего-то, что могло связать Куинни с криминалом. А потом, на их третью встречу, уже по уши влюблённый Ковальски развесил эти самые уши, и захотел поверить в историю о молодой домохозяйке с опекуном-гомосексуалистом и нелюдимой сестрой. И вот теперь Якоб Ковальски вертел в руках бархатную коробочку, ожидая, когда мисс Голдштейн вернется из затяжного отпуска в Испании, и возможно, согласится стать миссис Ковальски. И главным, что было важно для Якоба - сблизиться с Персивалем Грейвсом. Ковальски видел мужчину лишь единожды, когда он с Тиной - милой Тиной, с которой Якоб сразу же подружился, и считал, что разболтаю Ньюту очень повезло с такой серьёзной девушкой - пришёл увидеться со Скамандером. Тогда Грейвс показался Якобу довольно пугающим типом, от которых лучше держаться подальше. Но Ковальски понимал, что скорее всего первое впечатление его обмануло. Не мог опекун таких чудесных девочек, как сестры Голдштейн, быть плохим человеком. Да и его милая Куинни всегда отзывалась о нём только хорошими словами и таким восхищённым тоном, что нельзя было поставить это под сомнение. Но честно говоря, Грейвс вовсе не походил на гомосексуалиста. Якоб был немного старомоден, и мужчин нетрадиционной ориентации представлял женственными и холеными, а Персиваль Грейвс выглядел брутальным бабником, с огромным списком влюбленных, но брошенных женщин. Род занятий Грейвса, со слов Куинни и окружения Ньюта, Якоб для себя очертил, и ничего позитивного для него это не сулило. Мужчина, скорее всего, был преступником: наркодельцом или убийцей. И хуже того, он мог втянуть в свои делишки Куинни, что огорчало Ковальски. Он не хотел, чтобы его будущая жена как-то была связана с криминалом, и жила в опасности, от которой Якоб вряд ли мог бы её отгородить и спасти. *** Если единственной преградой между Куинни и Якобом были редкие поездки, девушка называла это отпусками, и работа - Грейвс в основном предпочитал работать ночами, а Тине нравилось начинать день не с кофе, и младшая Голдштейн, как координатор, обязана была направлять и дистанционно обезопасить их - то бичом отношений Тины и Ньюта Скамандера было шило в заднице последнего. Он постоянно колесил по миру, порой забредая в такие дерби, где сеть была слишком большой роскошью, и умри он там, никто бы и не смог найти бездыханное тело. Но в таких редких встречах была своя прелесть. Они всегда успевали соскучиться друг по другу, и воссоединение сопровождалось страстным приветствием. Шею Ньюта сжимает чужая ладонь, и от накатывающего возбуждения темнеет в глазах быстрее, чем от нехватки кислорода. Его душат идеально верно, не просто неряшливо сминая кожу, а давя на трахею под кадыком. Слезы катятся из глаз, и член стоит колом, если бы не ремешок на основании, Скамандер бы уже кончил. Пальцы другой руки щелкают его по проколотым соскам и слегка оттягивают за металлические колечки сережек. Невыносимо хорошо. Таким же расчетливым был Грейвс в те несколько ночей, что они провели вместе. Ему ничего не надо было объяснять, этот человек, словно был рожден, чтобы доминировать над другими, над всем окружающим его пространством. Персиваль был жестким и требовательным, он легко согласился натянуть Ньюта на сухую, не обращая внимания на размазывающуюся по толстому стволу кровь. Просто прагматично получил свое удовольствие и доставил наслаждение другому, то, в котором нуждался "британский мальчик", как сам наемник его называл. Его единственным недостатком было то, что самому Грейвсу это не нравилось. Не нравилось оставлять на теле любовника болезненные гематомы, тянуть за волосы до отчетливого скрипа позвонков выгибаемой шеи. Не нравилось смотреть, насколько контрастно реагирует тело и разум Скамандера на подобные игрища - худые веснушчатые плечи дрожали, обнятые покрытыми мурашками руками, а сам Ньют улыбался в послеоргазменной истоме и, еще до конца не соображая, что происходит, после недавней асфиксии, размазывал кровь вперемешку со спермой по своим бедрам. Грейвсу не нравилось. Зато нравилось Тине, из которой мужчина вырастил свою маленькую копию. Они лежат в ванной в огромном люксе, которые так любит снимать Ньют, когда прилетает в страны с развитой инфраструктурой. Он привык к роскоши и любит ее, но и грязь улиц, и опасности дикой природы его не пугают. Ньют расположился головой на небольшой аккуратной груди Тины, спиной на абсолютно плоском животе с ярко-выраженной рамкой пресса, меж длинных разведенных ног. Ароматная вода с солью пощипывает свежие раны и ссадины, Тина перебирает мокрые пряди его волос, иногда слегка потягивая - блаженство. Он прижимается щекой к светлой нежной коже и ловит губами напряженный сосок, заставляя девушку вздрогнуть. Она вообще стонет редко, но на самом деле Скамандер знает, что может заставить ее петь. - Ты не устал, ящерка? - Не знаю, когда еще вернусь. Не хочу упускать ни минуты с тобой... Тина ласково улыбается, всего мгновение, а потом снова становится убийственно серьезной. - Тогда держись. Она обхватывает его шею и голову, беря его в локтевой захват, обвивает ногами его стройное тело и соскальзывает по гладкой стенке ванны ниже. Вода смыкается над лицом Саламандры, он мечется, захлебываясь, но Тина держит крепко, как учили. И проходит совсем немного времени, прежде чем ее любовник перестает подавать признаки жизни. И только тогда она отпускает. Ньют выныривает, кашляет водой и судорожно дышит, до жжения в легких. Он смотрит на нее своими светло-зелеными глазами, покрасневшими от мыльной соленой воды, улыбается и пропускает момент, когда ее узкая ладонь оборачивает вставший член. - Ты чудо... Мое охуенное бессердечное чудо. Как же я люблю тебя, Порпентина Голдштейн... Она закидывает ноги на покрытые веснушками плечи, держится за гладкие бортики, пока Скамандер берет ее тело, возвращая подаренное удовольствие и удваивая собственное. *** Криденс сидит на постели, подогнув под себя ногу и опираясь об изголовье. Он медленно водит пальцами по татуировке спящего Персиваля. Распятие занимает почти всю спину мужчины до поясницы, а крылья переходят на плечи, словно укрывая и оберегая Грейвса. Парень думал, что таким образом мужчина чувствует себя более защищённым, но однажды тот хмыкнул и назвал масштабный рисунок ошибкой молодости. Грейвс обычно спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и выглядел при этом не самым эстетичным образом, но Криденсу нравилось. Он даже любил это: делить с мужчиной такие вот мелочи, которые складывали их отношения - Криденс все ещё боялся называть так то, что происходило между ними - сон, еда, фильмы, книги и все то, что характеризовало Персиваля Грейвса как личность, а не просто человека убивающего других людей. Грейвс не был мужчиной мечты - на самом деле он был той ещё задницей, выдержать которую было по силам не многим - но Криденс хотел быть с ним. Парень, всю жизнь предоставленный себе, наконец-то, понял, какого это, когда есть семья. Не приёмная мать, подкладывающая тебя под мужиков, не несколько шлюх, вынужденных жить под одной крышей и взаимодействовать друг с другом, а семья. Грейвс и сестры Голдштейн были своеобразными, но атмосфера любви и понимания между ними очаровывала Криденса, и то, как они приняли его, тоже. Мышцы под его пальцами перекатились, Персиваль перевернулся на бок, заставляя Криденса одернуть руку, но не проснулся. Парень скатился по кровати и лёг на спину, продолжая смотреть на распятие. Он провёл почти всю ночь, смотря на спящего рядом с собой мужчину. Грейвс всегда вставал раньше Криденса и у него было не слишком много шансов с утра застать того в постели, но сегодня парню не спалось. Он провёл рукой по своей груди, где выделялся шрам оставленный острым ножом, и всхлипнув прижался к спине Грейвса. - Что случилось, Криденс? - Ничего, - он уткнутся носом между лопаток Персиваля, схватившись рукой за его плечо. - Ты всю ночь вертишься, если это просто бессонница, то вали на диван, - голос у Грейвса был хриплый и заспанный, и Криденсу вдруг стало так жаль себя. - А если нет? - Если нет, то выкладывай. - Ммм. - Надеюсь, ты начнёшь говорить раньше, чем утопишь меня в слезах, - Грейвс повернулся к нему, прижимая к себе, и Криденс почувствовал какой-то необъяснимый приступ счастья. - Итак? - Того мужика, что ранил меня, убили. - О, это крайне печально, но он заслужил это, - Криденс фыркнул, обняв его покрепче. - Спасибо. - Не понимаю о чем ты. Эй, нет-нет, - он остановил руку Криденса, полезшего под резинку пижамных штанов. - Вали-ка ты на диван, я хочу доспать ночь. Завтра мне вообще-то нужно не промазать между толстых очков одного оппозиционера.