Забвение

— Ты слышишь её?.. — беспокойным голосом прошептал Гилберт.       Он с улыбкой и слезами на глазах смотрел на Ивана. Страх сменился отчаянием. Байльшмидт не понимал, как прекратить весь тот кошмар. Сердце раскалывалось на две неравные части. Медленно разрывалось от невыносимой боли и высвобождало запрятанные внутри горести, которые ручьями стекали по лицу. Перед глазами всё расплылось, и Гилберт был рад, что уже не видел ни Ганса, ни леденящего душу пейзажа. Но это не означало, что они исчезли навсегда. Призраки прошлого неустанно возвращались на протяжении многих лет, и они вернутся снова спустя неделю, день или час. А может, наваждения не ушли, а лишь на мгновение запрятались в тени, внушив Байльшмидту ложную надежду на освобождение. Гилберт устал от вечных иллюзий и со страхом продолжал ждать их нового появления. Каждый раз видения менялись. Но одно оставалось неизменным: опустошающее чувство, которое их сопровождало. Именно его боялся немец, ведь в такие моменты плохие воспоминания накрывали его, а он сам будто проваливался в бездну и переставал существовать. — Слышу что? — Брагинский коснулся ладонью бледной щеки и осторожно смахнул слезу. — Музыку, — ответил немец и отвернул голову, устремив свой взгляд куда-то в пустоту.— Она отвратительна… Не понимаю, как раньше подобные вещи могли мне нравиться. Вызывали настоящий экстаз, — он невесело усмехнулся. — Я слушал её раз за разом, и всё не мог вдоволь насладиться её дивным звучанием. А сейчас я хочу, чтобы этот оркестр поскорее заткнулся. Я не могу это слушать, совсем не могу. Понимаешь?       Слова Гилберта обескуражили и напугали Брагинского. Воспоминания наконец довели немца до того страшного времени, когда симфония «Танго смерти» неустанно играла подле него. Не было никаких сомнений, что Байльшмидт вспомнил именно её, музыку, которую он превратил в пытку. В те времена он злорадно смеялся, а сейчас отчаянно плакал, будто сожалел о содеянном. По крайней мере, так показалось Ивану. Он подался вперёд и, заключив альбиноса в объятия, стал ласково гладить светлые волосы. Его голос звучал спокойно, но тонкие нотки беспокойства окончательно скрыть не получалось. — Нет никакой музыки, Гилберт, — говорил русский. — Тебе кажется, что ты её сейчас слышишь, но это просто проекция твоей памяти. — Я знаю, — он перебил. — Но даже если музыки не существует, она всё равно меня преследует. Я не могу перестать думать о ней, эта мелодия звучит совсем рядом, не переставая. Она так навязчива, что не поверить в её реальность просто невозможно. Ты не поймёшь этого. — Гилберт, я стараюсь понять — Иван обнял немца крепче и поцеловал в макушку. — Я искренне хочу тебе помочь, только позволь мне это сделать. Поговори со мной, объясни конкретнее то, что ты видишь, слышишь или чувствуешь. Если я пойму твои тревоги, мне будет легче тебе помочь. — А что ты хочешь от меня услышать? — Гилберт оттолкнул от себя русского и уставился на него непонимающим и несколько возмущённым взглядом. — Я уже сказал всё, что мог. Просто ты не способен помочь мне. Предположим, я максимально точно опишу тебе своё внутренне состояние, во всех красках обрисую эти галлюцинации, но что дальше? Дашь парочку советов и продолжишь пичкать меня лекарствами? Запрёшь навечно в этой комнате и будешь надеяться, что болезнь сама пройдёт? Она не пройдёт, а убьёт меня! — Не говори так, Гил, — Брагинский ужаснулся. — Я бы ни за что не запер тебя здесь. — Ты уже запирал. И тебе ничто не мешает сделать это снова! И… да как же ты не понимаешь?! Только я могу помочь себе, потому что проблема кроится именно здесь, — Гилберт приставил указательный палец к голове, — в моём мозгу. Поэтому, даже если ты очень постараешься, у тебя ничего не получится. Особенно у тебя.       Байльшмидт поднялся на ноги, но пошатнулся и почти потерял равновесие. Он опёрся рукой на письменный стол. Перед глазами закружили нечёткие пятна и блики, а тяжёлая голова тянула вниз. В лёгких стало не хватать воздуха, и по всему телу пробежала холодная дрожь, ноги подкашивались. На Гилберта накатила сильная паника. Тогда Иван спешно подскочил к нему и подхватил за плечи, не дав упасть. — Что случилось? — обеспокоенно спросил он. — Тебе плохо? Пойдём, сядешь на кровать.       Осторожно усадив альбиноса на постель, Брагинский сел на её край и взял немца за руку. Гилберт прилёг, положив голову на подушку, и устремил свой взор в потолок. Он тяжело дышал и крепко сжимал одеяло и руку Ивана. В комнате повисла тишина. Брагинский боялся её нарушить и молчал, не сводя глаз с пруссака. Его состояние не на шутку беспокоило русского, и он размышлял над тем, как можно помочь больному подопечному. Лекарства не способствовали лечению так, как от них требовалось, а к более радикальным мерам Иван прибегать не хотел. Заставлять Гилберта страдать, причинять ему боль – это то, чего Брагинский пытался избежать. Однако он понимал, что бездействие или надежда на те препараты, которые принимал немец сейчас, могли только усугубить ситуацию. Но что делать в этом случае, русский не знал. Его охватывал страх за судьбу и здоровье человека, которого он готов оберегать любой ценой на протяжении всей своей жизни. Ужас парализовал и мешал мыслить здраво, но русский не мог позволить себе сдаться, ведь на кону было слишком много. Сказанные ранее слова Гилберта о том, что болезнь приведёт его к смерти, ничуть не шокировали Ивана, но взволновали. Он сам часто думал, что может случиться в будущем, если состояние больного продолжит ухудшаться. Смерть – наихудший из исходов. Это то будущее, которого не должно существовать. То, которому Иван не позволит случиться. — Ты расстроен, — Гилберт нарушил общее молчание. — Но почему? — Я сильно о тебе беспокоюсь. Очень сильно, — запинаясь, ответил Иван. — А к чему беспокоиться? — Гилберт усмехнулся сквозь слёзы. Он сел на кровати и одёрнул руку, отодвинувшись дальше от русского. — Я не достоин твоих волнений, не трать зря силы. Они, знаешь ли, тебе ещё понадобятся. Ну, я так думаю. Да, определённо. Уверен в этом.       Байльшмидт говорил сбивчиво и постоянно отводил взгляд. Мял мягкую ткань одеяла, смотрел в стену и легко вздрагивал. Иван придвинулся ближе и аккуратно, чтобы не напугать, коснулся его плеча. — Успокойся, Гилберт, — тихо произнёс он. — Продолжай говорить, мне действительно важно тебя выслушать.       С полминуты немец молчал и не двигался. Потом он повернулся лицом к Брагинскому и встретился с его взволнованным, наполненным заботой и лаской взглядом. Гилберт смутился и невольно покраснел, удивлённый той добротой и нежностью, с которой смотрел на него русский. Иван легко дотронулся до лица Байльшмидта, и альбинос прижался щекой к его тёплой ладони, улыбнувшись уголками губ. — Ты, наверное, будешь сердиться, — начал пруссак, — но я читал твой дневник. Нашёл его на чердаке, пока рылся среди прочих книг. Сейчас он лежит у меня на столе, как ты можешь видеть, — он выдержал короткую паузу, и затем продолжил: — То, что я прочитал, помогло мне многое вспомнить и кое-что понять. Понять что-то важное. И я, знаешь, не могу с тобой всем этим поделиться. Мне нужно всё обдумать. Так что, пожалуйста, уйди. Я не хочу больше с тобой говорить. — Сколько можно меня прогонять? — с обидой и нарастающей злостью спросил Иван. — Что, прости? — Каждый раз, когда я хочу помочь, ты гонишь меня. Каждый раз, когда я хочу с тобой спокойно поговорить, ты хитришь и уходишь от беседы. Говоришь, что не желаешь меня видеть? А когда было иначе? — он встал с кровати и развёл руками. — Ты ведёшь себя со мной, как бездушная мразь. Иногда мне кажется, что я для тебя просто пустое место. — Я бы не пытался захватить тебя, будь ты пустым местом. — Странное проявление симпатии… — А я и не говорил, что это симпатия, — Гилберт усмехнулся. — Откуда ей взяться? Ты мой враг. Лучший из всех, но всё же враг. Не пытайся подружиться со мной, хватит притворства. Я знаю, как ты ко мне относишься. Да ты сам терпеть меня не можешь, даже не отрицай этого! — Я никогда этого не говорил! С чего ты взял, что я терпеть тебя не могу? — Я просто знаю, — немец отвернул голову. — Уходи. — Хорошо, — неохотно согласился Брагинский. — Я уйду, но это не значит, что завтра я снова не подниму эту тему, — он подошёл к письменному столу и забрал старый дневник. Недолго постояв в молчании, Иван обернулся и посмотрел на Гилберта. — Скоро ночь. Ляг сегодня пораньше, тебе нужен отдых, — он опустил взгляд и, не дождавшись ответа, вышел из комнаты.       Дверь плавно закрылась, и Гилберт остался наедине со своими мыслями, которые полностью его поглотили. Он даже не заметил, как во время разговора с Иваном, исчезли и надоедливые призраки, и режущая слух симфония. Просто в одночасье они перестали для него существовать.

***

      Спустя пару часов Байльшмидт вышел из спальни. Он не спеша спустился по лестнице, останавливаясь и прислушиваясь после каждого шага. Когда одна из ступенек издала громкий скрип, Гилберт застыл на месте в страхе быть услышанным. Затем всё так же медленно спустился ниже и выглянул в гостевую комнату. Во всём доме было темно, и только из-за приоткрытой двери, ведущей на кухню, просачивался тёплый свет. В такие времена, когда Ивана что-то тревожило, он не любил говорить о своих переживаниях вслух и предпочитал подумать над ними в одиночестве. Дожидался позднего вечера, а иногда даже ночи, заходил на кухню с книгой и читал, попутно с этим рассуждая над нависшей проблемой. Однако раньше он всегда закрывал дверь, и сейчас не просто так оставил её открытой. «Он или ждёт, что я приду к нему, или знает, что я хочу сбежать, и надеется этого не допустить,— подумал Байльшмидт и тихо попятился наверх. — Вот только это глупо. Сидя на кухне, он меня точно не остановит».       Снова оказавшись на втором этаже, немец свернул направо и подбежал к комнате Ивана. Он дёрнул за ручку и с удивлением и немой радостью обнаружил, что дверь открыта. В комнате было чисто, хорошо прибрано и, несмотря на позднее время суток и выключенные лампы, светло. Гилберт ступил вперёд и внимательно огляделся в поисках нужной ему вещи. Связка ключей висела на гвозде у незашторенного окна. Как только пруссак её взял, он сразу же покинул спальню и неслышно прикрыл дверь. До желаемой свободы оставалось совсем немного: спуститься вниз, в коридоре открыть дверь на волю и сбежать до тех пор, пока Брагинский не заподозрит неладное и не выйдет из кухни. Но самое сложное для Гилберта было убедить себя в том, что он действительно хотел уйти. Дневник Ганса Вагнера рассказал ему много страшных тайн, но самой ужасной он считал правду о ненависти русского. О том, что любовь Ивана никогда уже не вернуть, и присутствие Байльшмидта в его доме только усугубляло ситуацию. Ненависть превращалась в ещё большую ненависть, в скопище гнева и обид, боли и плохих воспоминаний. Гилберт не мог вынести всего того, что его окружало здесь. Он не мог каждый день видеть любимого человека и осознавать, что противен ему. Всякий раз, когда немец слышал приятный, завораживающий голос Ивана и заглядывал в его добрые глаза, он вспоминал, что не достоин всего этого. И боль от осознания своей никчёмности и ненужности в этом доме становилась всё сильнее и невыносимее. Бороться с ней оказалось невозможно, поэтому Гилберт принял решение просто от неё сбежать.       Из открытой форточки дул лёгкий, прохладный ветер. На кухонном столе, накрытом чистой цветочной скатертью, лежал сборник стихотворений. Иван гладил пальцами загнутый краешек страницы и задумчиво смотрел перед собой. На какое-то время он перестал замечать совершенно всё вокруг. Однако раздумья его оборвались, подобно тонкой нити, когда из гостиной послышалось звяканье ключей.