Забвение

      Собирался дождь. С неба падали крошечные капли воды, плавно и неспешно пролетали вниз и разбивались о твёрдую землю. В них было так много холода и безразличия, столько пустоты и отчаяния, немых страданий и обиды. Всё это отражалось в печальных глазах Гилберта и не позволяло ясно смотреть вокруг. Он бежал вперёд, не сворачивая и не видя ничего перед собой. Без возможности остановиться или спрятаться, без желания куда-либо уходить и со страхом возвращаться назад. А дождь продолжал набирать обороты, и его капли, как копья вонзались в отчаявшееся сердце. Пустота окружала со всех сторон, куда бы немец ни побежал. Молчаливая, непроглядная бездна окружила его и заманила во мрак, из которого невозможно было выбраться. Полупрозрачные, жуткие силуэты показались перед Гилбертом и вытянули вперёд свои руки, преграждая путь. Страх велел остановиться, но пруссак продолжал бежать. Он закрыл глаза, прошёл сквозь призраков. И тогда тишина тяжёлым громом ударила по ушам, а земля стала уходить из-под ног. Гилберт упал и покатился вниз по склону. Его одежда испачкалась в грязи и разорвалась на рукавах и спине. Что-то острое поранило руки, оставив на них длинные, еле заметные, тонкие царапины. Но Байльшмидт почти не чувствовал боли. Оказавшись на берегу реки, он медленно приподнялся и заглянул в тёмную и холодную воду. Чёрное зеркало глядело в ответ, взволнованно искривляясь рябью под натиском дождя. В воде не оказалось пустоты, но что-то важное и светлое отражалось в ней. Гилберт повернулся на спину и устремил свой взгляд в ночное небо. Оно всё затянулось тучами, такими плотными, что из-за них невозможно было разглядеть звёзд. Всего одна крошечная искорка пыталась выбиться из тёмной ватной пелены и обратить свой нежный свет на Землю. Немец заметил эту маленькую, одинокую звезду и протянул к ней руку. Яркое сияние промелькнуло сквозь пальцы, и Гилберт невольно улыбнулся. Слёзы смешались с каплями дождя, а на душе внезапно стало так легко, но невыносимо грустно. Он закрыл глаза, и тогда через толщу дождя и ветра он услышал зов, обеспокоенный и громкий. Голос донёсся сверху, совсем рядом. Он звал к себе, и Байльшмидт не мог его проигнорировать. Резко вскочив на ноги, немец пошатнулся и упал на колени. — Иван! — крикнул он, снова поднимаясь. — Я здесь!       Гилберт побежал по скользкому склону и, с трудом достигнув верха, огляделся. Никого не было поблизости, и только тусклый свет уличного фонаря прорезал кромешную темноту. Голос, такой родной и любимый, вновь раздался за деревьями. Где-то там, вдалеке, окутанный пустотой и затерянный в лесу, которого никогда здесь не было. Звёзды вышли из-за облаков и заставили обратить на себя внимание, ярко замерцав и закружившись в ночном танце. Пруссак поднял голову и увидел, как ледяные искры загорелись тёплыми, обжигающими цветами. Они вихрями носились по небу, затухали и загорались с ещё большей силой, освещая поднебесный мрак. — Как красиво, — прошептал Гилберт, не в силах оторвать глаз от звёздного танца. — И как грустно… — Почему тебе грустно? — раздалось за спиной. — Они танцуют без музыки.       Улыбнувшись, немец обернулся, но не увидел за собой того, чей голос только что слышал. Он знал, что Иван рядом, он никуда не исчезал и всегда стоял там. До сих пор здесь. Так близко, что Гилберт чувствовал теплоту его руки и слышал тихий, нежный голос, который всё не умолкал и продолжал говорить ему такие приятные и согревающие душу слова. По всему телу пробежала холодная дрожь, но сразу после этого ставилось всё жарче и спокойнее. Байльшмидт закрыл глаза. Он улыбался так искренне и непринуждённо, почти счастливо. Запрокинув голову и разведя руки в сторону, он пошатнулся и стал падать на спину. Но Гилберт не ударился о мокрый асфальт, ведь Иван поймал его в свои объятия. Он поцеловал немца в макушку и продолжил шептать на ухо, крепче прижимая его к себе. Слова, словно музыка, ласкали уши и струились рекой по всему телу в направлении сердца. Растворились в крови, смешались с ней и распространились по всему организму. И тогда настало спокойствие, а все тревоги сменились блаженством. Гилберт уснул на руках любимого и спал так долго, что позабыл всё то множество снов, которые его навещали. Когда немец проснулся, он больше не видел тех чудесных звёзд и их яркого танца. Но вместо этого он увидел человека, дороже которого нет никого на свете. В комнате с закрытыми шторами и бледным светильником на стене Иван сидел на придвинутом к кровати деревянном стуле и держал за руку полуспящего Гилберта. За окнами бушевал сильный ветер, и раздавались раскаты грома, но в спальне было тихо. И только мирное тиканье часов прорывалось сквозь тишину. Ласково поглаживая пальцами кисть любимого, русский задумчиво смотрел перед собой. Чистый блеск его тоскливых глаз и спрятанная в уголке слеза. Гилберт почувствовал печаль Ивана и, будто желая перенять его боль, приподнялся, притянул того за плечи и обнял. Брагинский вздрогнул от неожиданности и удивлённо уставился на немца. — Ты уже проснулся, — наконец с облегчением произнёс он и обнял альбиноса в ответ, крепче прижав его к себе. — Да, похоже, — Гилберт неуверенно кивнул. — Но когда я успел заснуть?..       Байльшмидт поднял вопросительный взгляд на русского. Тот с грустью вздохнул, но затем тепло и нежно улыбнулся. — Я нашёл тебя у реки. Ты лежал без сознания, такой беспомощный и весь промокший, — ответил Иван.— Знал бы ты, как я волновался тогда, как испугался за тебя, — он уткнулся носом в мягкие волосы и прикрыл глаза. — Ну зачем, зачем ты убежал? Совсем как ребёнок, бросился ночью на улицу и даже не попрощался. С тобой могло случиться всё что угодно, Гилберт. — Но я ведь не ребёнок, — обиженно нахмурился немец. — Совсем не ребёнок, я даже не человек! Я когда-то был самым могущественным и великим воином на этой планете. И ты думаешь, что я не могу за себя постоять? — Можешь, конечно можешь, — он тихо засмеялся. — Но всё же позволь сейчас мне о тебе позаботиться. — Я бы позволил, но ты же ненавидишь меня, — с тоской произнёс Гилберт и замолчал. После недолгих раздумий он с удивлением ахнул и вновь обратился к Ивану. — Или нет?       Пруссак взял лицо русского в свои ладони и с волнением и надеждой заглянул в фиалковые глаза. На лице Ивана играла улыбка. Он осторожно взялся за бледное запястье и поцеловал дрожащую руку. Они молча смотрели друг на друга, не отводя взгляда и не произнося и слова. Потом наконец Гилберт осмелился нарушить воцарившуюся тишину и приглушённым голосом спросил: — Где искать правду? В дневнике Ганса Вагнера я прочитал о том, как сильно ты меня раньше любил и как сильно возненавидел. Но когда я спал, ты шептал мне слова любви. Они мне только снились или это действительно был ты? — Это всегда был я, — он подался вперёд и легко коснулся своими губами приоткрытых губ альбиноса. — И любил, и пытался ненавидеть, но всегда заботился о тебе. Когда ты спал, кто, если не я, мог шептать тебе о любви и уверять, что всё непременно будет хорошо? — Но… — Я люблю тебя, Гилберт – вот та единственная истина, непоколебимая и вечная. И я сделаю всё, чтобы тебя защитить, даже если ты презираешь меня, — печально опустив взгляд, Иван тихо засмеялся. — Глупо, правда? Так стараться, чтобы спасти любимого, хоть для него я ничего не значу. — Да, ты прав, — Гилберт улыбнулся. — Было бы очень глупо, если бы я тебя не любил в ответ.       Обвив руками шею русского, он накрыл чувственным поцелуем губы. Брагинский неуверенно ответил и приобнял альбиноса за талию. Но как только он посмотрел в его глаза и увидел всю ту любовь и нежность, что прежде было спрятаны за пеленой ненависти и презрения, Иван улыбнулся в поцелуй и перенял инициативу на себя. Он жадно впивался поцелуем в губы и обнимал так крепко, будто боялся отпустить любимого всего на миг и потерять его навсегда. Гилберт нежно зарылся рукой в русые волосы и прикрыл глаза. Тревога и тоска всё ещё жили в его сердце, но они постепенно угасали, освобождая место чему-то более важному и прекрасному. И хоть в голове бушевала буря из воспоминаний, мешающих друг другу мыслей и слов, немец больше не беспокоился о них. Сейчас в объятиях Ивана он чувствовал себя так хорошо и безмятежно, как никогда прежде. Ему внезапно захотелось рассказать этому человеку всё, что скопилось на душе, а потом снова его поцеловать и остаться с ним. До скончания веков только с ним одним. — Музыка, — тихо произнёс Гилберт, неохотно разрывая поцелуй, — и весь оркестр, и голоса, и прочие видения – всё это пропадает, когда рядом ты. Но ведь это невозможно, верно? Похоже на какое-то чудо. — Любовь творит чудеса, — Иван улыбнулся и подмигнул. — Нет, звучит как-то слащаво, мне не нравится, — альбинос посмеялся, но затем вновь обратился к русскому серьёзным тоном. — Ты не подумай, что я вылечился. Такие болезни вообще не лечатся, они могут только менять степень своей активности. Сейчас недуг задремал, да и то невозможно утверждать это с полной уверенностью. Мне лучше, намного лучше, но я не знаю, сколько это продлится… Рано или поздно, я опять сорвусь, — он опустил голову. — Этого не избежать, Вань. — Я понимаю. Но тебе лучше, а значит, что у нас есть какое-то время, — Брагинский поцеловал его в висок. — И обещаю, мы проведём его потрясающе. Ты никогда не будешь скучать, и я ни за что тебя не оставлю. — Говоришь так, будто я умираю.       Иван замолчал. Он поцеловал Гилберта в уголок губ и осторожно подтолкнул за плечи, уложив его на кровать. Затем поправил одеяло и, одарив немца самой доброй и тёплой улыбкой, Брагинский наклонился к нему и прошептал на ухо: — Не волнуйся, я не позволю смерти забрать тебя. И пусть она прождёт хоть тысячи лет под нашим окном, и будет грозить косой, и скалить свои зубы, она не заставит меня тебя отпустить. Никогда, — он поцеловал альбиноса в щёку. — Теперь отдыхай и не думай о плохом. А я пойду готовить нам завтрак, договорились?