Мы (не) вещи

      Я никогда не ожидал того, что к нам будут хорошо относиться. По правде говоря, в Хальмере нам с каждым годом все больше внушали то, что с людьми нам лучше стараться контактировать как можно меньше. На мероприятиях культуры все полицейские, официанты и простые граждане представлялись нам как озлобленные, жадные, пошлые существа. Мы не знали, почему все было именно так, но однажды, кажется, Юлия П. предположила, что такие примеры нам предоставляют для того, чтобы мы были готовы к худшему. Это, конечно, имело вес, но, тем не менее, у многих воспитанников образ людей закрепился именно в таком не самом приятном свете. Этот образ мог быть разрушен сразу же, как только один из нас сталкивался с реальными людьми. Да и то не всегда. Нам все чаще к выпускному внушали тот факт, что мы – имитация жизни, всего лишь расходный материал. И мы принимали это с таким спокойствием, словно так оно и должно было быть. Кто-то пытался возмутиться, но чаще всего или забивал, или его отводили в один кабинет, после которого он на такие темы больше никогда не заговаривал.       Нас эта участь смогла обойти стороной только потому, что нам хватало ума не разговаривать на эту тему при всех, вынашивая планы и мечты внутри своих голов. Мы старались даже не обсуждать то, что происходило внутри. Словно это было негласным табу. Одним из. Но когда мы переехали в коттеджи, нас уже ничто не останавливало.       Думая о воспитателях, об Анне, Ольге, я чувствовал себя предателем, собираясь поступить так, как велело мне сердце. Но только так слово «верность» имело вес. Я был верен лишь одному человеку, и нам предстояла неблизкая дорога.       Когда прозвенел колокольчик на входной двери магазина при заправке, я вздрогнул и с виноватым видом нырнул за полку с товарами, которые мы с Сергеем рассматривали.       – Если будешь так дергаться, нас точно заподозрят, – он упрекнул меня тихим шипением и тычком локтя под ребра.       Ладони покрылись холодным потом несмотря на жару в тесном магазинчике. Там были широкие окна, пропускающие слишком много солнца, и работающий на всю мощь кондиционер едва справлялся.       – Какую брать?       – Ту, что побольше, – решил Сергей. Я мог физически ощущать его нетерпение и отчаянное желание продолжить путь и торопливо ухватил самую большую упаковку бутылок с водой.       Уже на кассе Сергей обзавелся картой. Сказал, что пригодится. Действительно, было бы неплохо выяснить поточнее, куда мы направляемся. Благодаря ей мы легко нашли нужную дорогу с указателем на Санкт-Петербург. Там, где мы находились, это был бледный шрам утоптанной пыли на поросшей редким кустарником земле. Наш автомобиль не годился для поездок по бездорожью, но ехать по магистрали было бы слишком рискованно. Даже в глуши я не переставал бросать взгляд в зеркало заднего вида. Желудок завязывался узлом и протестовал всякий раз, стоило показаться на линии горизонта другим машинам. Мы прекращали разговаривать, когда они равнялись с нашей. От страха к горлу подступала тошнота. Теперь, когда мы были на свободе, все чувства обострились адреналином.       Чтобы замести следы, бросили «Ладу» на подъезде к городу и продолжили путь на своих двоих. Мы не оставляли никаких записок, указаний и намеков на то, где мы можем быть. Боялись, что о нас сообщат. Когда мы вошли в Питер, был уже поздний вечер, но солнце палило так, что хотелось взвыть. Сил не было, поэтому шли молча, редко переговариваясь, с брезентовыми рюкзаками за плечами, загруженными одеждой и бутылками с водой. Стояла страшная жара, к тому же переменился воздух: стал влажным и душным. Повсюду была толкотня, пыль, воняло тиной из каналов, и все это потрясало мои и без того расстроенные нервы. Я посмотрел на Сергея и вдруг увидел, как на его лице стало появляться чувство глубокого восхищения. Тогда я увидел Питер его глазами и пошел, уже не замечая окружающего, потому что я увидел и Сергея глазами петербуржцев: он был выше среднего роста, тонок и строен, так по-человечески изможден и оттого прекрасен. Солнце, клонящееся к закату и горящее в стеклах зданий, создавая иллюзию пожара. Петербург был наш. И Петербург полыхал, будто вспыхнувший от пламенных волос Сергея.       Найти жилье, по правде говоря, удалось далеко не сразу. Как оказалось, Хальмер довольно-таки изнежил нас в плане проживания, и виды отелей, которые, видимо, снимать было принято только на пару часов со своей любовницей, нас не то чтобы пугали, но вызывали элементарное отвращение. Даже дом в коттеджах, в котором мы прожили совсем мало, казался нам райским уголком по сравнению с тем, что мы видели. Однако крупными деньгами мы не располагали, потому примерно через час-полтора поисков мы решили, что сойдет любое жилье.       Мы выбрали отель, название которого у меня вылетело из головы почти сразу, и заселились в номер на шесть человек. Количество народа нас не слишком смущало. В конце концов, в Хальмере приходилось спать в куда больших комнатах. Зато смущало все остальное: дырявый матрас, шаткие кровати, насекомые, грязные ванные и люди, пялящиеся так, словно ты прибыл с другой планеты. То, что взгляды были прикованы преимущественно к волосам Сергея, было ясно изначально еще по колкому комментарию одного из мужиков, который сидел на верхней койке двухъярусной кровати. Не помню слово в слово, помню лишь суть и ядовитый смешок об ориентации. И в тот момент я думал лишь о том, что, кажется, на мероприятиях культуры нам все же не так уж сильно и врали.       Стоит ли говорить, что первая ночь выдалась довольно беспокойной. По крайней мере, для меня. Я лег на нижний ярус, чтобы в случае чего первым увидеть, что происходит. Уснуть не удавалось до самого утра, и я дергался от каждого звука. Стоило только закрыть глаза, и мое воображение сразу же выдавало не самые приятные картины того, как эти мужики, зажимая Сергею рот, стаскивают его с кровати и уводят куда-то, а он вырывается, кусается, но его ничего не спасает. В тот момент это казалось мне худшим из всего, что могло с нами произойти.       Потому наутро я выглядел паршиво. По крайней мере, со слов Сергея. Позавтракать было нечем, и это заставило нас собрать вещи и покинуть отель. Решение, что мы ночевать там больше не будем, принято было без слов.       Мы зашли в ближайшее кафе, где взяли себе две порции сэндвичей с яйцом и чай, и пересчитывали имеющиеся у нас деньги. Примерно двадцать шесть тысяч на двоих. Мы переглянулись – Борис явно выдавал нам не весь бюджет. Теперь же бюджета у него вовсе не будет. Мы понимали, что остальные не виноваты, и, вообще-то, нехорошо вышло так, что мы забрали все деньги. Но нам, как казалось, они все же нужнее.       – Как первый день на свободе? – спросил Сергей и поморщился, ставя кружку с чаем на стол, потерев двумя пальцами кончик языка. Я бросил на него взгляд и пожал плечами.       – Нам надо все-таки где-то осесть, – я почесал свое предплечье и опустил взгляд на номер. По правде говоря, я рассчитывал, что со временем он потускнеет и смоется. Но он виднелся отчетливо. Я думал, как все же хорошо, что люди вокруг не обращают на татуировки особого внимания, считая, что это обычная забава молодежи. «Молодежь», – помнится, подумал я. И подумал о том, как здорово быть не воспитанником, а молодежью.       Сергей кивнул, мол, надо бы. Мы пересчитали деньги и после этого снова тронулись в путь.       Весь тот день мы потратили на поиск нового жилья, после чего, поразмыслив, решили, что заселимся в нормальный двухместный номер, а после как-нибудь выкрутимся. Найдем работу, там. Что-то в этом духе.       Долго, правда, мы не искали. Зашли в отель ближе к центру, где нашли номер за приличную цену, и сняли его спокойно. Ни тараканов, ни навязчивых соседей, ничего, кроме нас. Номер совсем небольшой, по правде говоря, и развернуться в нем было двум людям достаточно проблематично, но за такую цену нас все устраивало. Кровати мы сдвинули сразу, чтобы стало хоть немного попросторнее, а после бросили вещи и отправились на улицу. По правде говоря, после ночи я был бы не против даже тараканов, лишь бы жить вдвоем, а не с незнакомыми мужиками, из-за которых начиналась бессонница.       В любом случае, весь тот день мы решили потратить на то, чтобы походить по городу. Просто так, без какой-то цели. Обычно, если кто-то выбирался в город со стариками, то шли всегда в определенное место: в какое-то кафе, а после сразу в магазин за продуктами. Не бывало так, чтобы кто-то задерживался дольше, чем на сутки.       На улице было заметно прохладнее, чем день назад, что довольно-таки радовало. После выпускного любовь к футболкам и майкам практически сошла на нет, и я старался не вылезать из рубашек и свитеров. Надо было, наверное, искать коттеджи возле Сибири, если это вообще позволялось. Сергей же, казалось, чувствовал себя абсолютно комфортно в любом виде. Собрал волосы в хвост и потащил за собой с видом знатока, словно уже много раз был в городе и знает каждый его уголок.       Говоря честно, я плохо помню, где мы ходили. Но ходили много, отчего под конец дня начали болеть ноги. Однако жаловаться мне не приходилось. Я видел, с каким восторгом Сергей вертел головой и осматривал чуть ли не каждый поворот, и понимал, что не хочу испортить ему ни секунду. И я старался смотреть на город так, как смотрел он. И думал лишь о том, что, наверно, именно так и выглядит настоящая жизнь.       Я помню, как мы впервые решили выпить. Это вышло спонтанно. Ходили по магазину, где набирали продукты. К тому моменту денег у нас оставалось не слишком много, но их еще хватало. Из продуктов мы обычно старались брать всего понемногу и подешевле, чтобы быстро себе что-нибудь приготовить и жить спокойно. Не воротили нос и от фастфуда. Более того, в тот день мы набрали целую тележку чипсов и замороженных наггетсов, а после случайно (якобы случайно, если верить честному взгляду Сергея) зашли в отдел с алкоголем.       – Водка, все-таки, неприятная на вкус, – сказал он, опершись руками о тележку, взглядом неторопливо обводя высокие полки с бутылками. Он облизнул губы, бросил на меня короткий взгляд и тут же сделал вид, что рассматривает бутылку вина. – Думаю, это был все-таки самогон. И он определенно… – толкает тележку ближе, подходя к одному из рядов, и снова бросает взгляд на меня – ждет реакции. – ...не самого высокого качества.       В алкоголе, честно говоря, я не разбирался. Да и был ли у меня шанс в принципе с этим успеть разобраться? В коттеджи, несмотря на некоторую свободу, алкоголь никто ни разу не привозил. Иногда старики возвращались из города с одной-двумя пачками чипсов, не больше. Наш рацион в коттеджах в принципе мало чем отличался от того, который был в Хальмере. Разве что мы могли сами выбирать, сколько кусков мяса положить на ужин себе в тарелку. Тем не менее, благодаря коттеджам и книгам, найденным там, я и научился готовить что-то сложнее яичницы. По правде говоря, в глубине души я знал, что рано или поздно мы сбежим, и это мне пригодится. Эта мысль довольно-таки мотивировала меня в свое время.       Зато из кино я знал, что лучше всего пить виски. Вообще, говоря откровенно, из моих знаний в кинематографе вкуснее виски в принципе ничего не было. Иначе я не мог объяснить, почему все самые крутые персонажи всегда пили виски со льдом.       Мы клали в тележку все подряд, особо не задумываясь ни о цене, ни о качестве. Никто из нас не разбирался в алкоголе, но мы оба молчаливо делали вид, что являемся экспертами в этом вопросе. Пару раз, когда я брал бутылку в руку, Сергей придирчиво ее осматривал, хмуря брови, и задумчиво кивал, говоря: «Да, вот этот неплохой». Или наоборот, хмурился сильнее, мотал головой, а потом театрально закатывал глаза, отмахиваясь рукой, говоря: «Господи, Олеж, я тебя не знаю». А я, вертя одну из бутылок в руке, все думал, почему нельзя попробовать алкоголь перед тем, как его купить, чтобы понять, понравится ли тебе его вкус.       В любом случае, к тому моменту, когда мы дошли до кассы, в тележке уже лежала приличная гора из различной вредной пищи, которую нам запрещали всю нашу жизнь, и множество бутылок с алкоголем. Проблемы начались в тот момент, когда у нас спросили паспорта. Мы с Сергеем переглянулись – ни у одного из нас не было никаких документов. Они нам не выдавались при выпуске. Формально, мы даже не были людьми. Я даже не уверен, что существовало какое-то свидетельство о нашем рождении. И в тот момент у меня почти адски зачесались цифры на коже. Я почувствовал, как затряслись руки, и торопливо поставил бутылки обратно на кассу, задирая рукав рубашки, ногтями раздирая проклятую татуировку. Жгла, словно покрытая пламенем. Сейчас я уверен, это была всего лишь паника. Но в ту секунду мне казалось, что все наши опекуны и впрямь умели читать мысли, что эта татуировка нужна как раз для таких случаев, чтобы наказывать нас, решивших ступить на этот путь. Я чесал и чесал проклятую татуировку, раздирая кожу, когда мое запястье сжали пальцы Сергея. «Угомонись», – прошептал он, одергивая рукав рубашки вниз и застегивая.       – Мы забыли все документы дома. Без них никак нельзя? – он указал мне на уже пробитые товары, чтобы я начал убирать их в пакеты. Дрожь в руках все еще была, но, по крайней мере, я мог дышать.       – Извините, но нет, – женщина за кассой указала пальцем на распечатанный лист бумаги, на котором был написан номер закона. Сергей поднял голову, нарочито медленно читая и потирая свой подбородок, после чего пожал плечами, уперся руками в кассу и наклонился немного вперед, убирая за ухо прядь волос.       – Ну, мы ведь не стали бы вам врать. Зачем нам это? Просто недавно приехали, забыли документы, а отметить надо, – он закусил нижнюю губу, снова убирая прядь за ухо, стоило той выбиться.       Женщина осмотрела его скептически и покачала головой, вздыхая. Я перевел взгляд на бутылку, стоящую ко мне ближе всего, и тихо сглотнул, бросая взгляд через плечо. Охранник ходил из стороны в сторону, и я прикусил губу, сосредотачиваясь на его передвижении. А после бросил взгляд вверх, выискивая камеры слежения. Я знал, что они были во всех магазинах, но понятия не имел, как они выглядят.       – А поверить на слово не можете? – я бросил взгляд на Сергея, не унимающегося и продолжающего уговаривать продавщицу, а после на очередь. За нами стоял только какой-то старик, занятый тем, что раскладывал в порядке возрастания продукты. И в тот момент я решил – сейчас или никогда.       Я снова посмотрел на охранника, дожидаясь, когда он отвернется, и закрыл пакеты собой с той стороны, с которой, как мне казалось, была камера. Зацепил двумя пальцами небольшую бутылку и аккуратно засунул ее в пакет, тут же с хрустом засыпая ее пачками чипсов. Руки тряслись еще больше, и я старался не поднимать головы.       – Очень жаль, – произнес со вздохом Сергей, когда я поднял взгляд. И по улыбке понял – он знал. Он знал и нарочно тянул время, дожидаясь, когда я стащу бутылку. В горле пересохло, и я тихо сглотнул, потупив взгляд снова, покрепче сжимая в руке пакет, хрустящий от содержимого. – Приятно знать, что в нашей стране есть такие добропорядочные продавцы. Всего доброго… – он бросил взгляд на нее снова, подходя ко мне ближе, впихивая мне в руку чек. – Людмила.       Я не смотрел на него, когда выходил из магазина.       Это была бутылка виски. Я не был экспертом в алкоголе, тем более в виски, но он мне казался вполне хорошим. Граненых стаканов, конечно, у нас не было, а льда тем более, потому мы пили из пластиковых, купленных уже давно, сидя на кровати перед телевизором, и ели чипсы. Я старался вспомнить, как именно пили виски персонажи из кино, и то и дело хмурился, отводя руку вбок, откидываясь на стену и раздвигая ноги, слегка сгибая их в коленях, пытаясь выглядеть так же круто. Выходило, судя по смеху Сергея, скверно. Думать о том, что я впервые в жизни что-то украл, не хотелось.       – А я еще думал покурить, – фыркнул я, делая большой глоток из стакана и морща нос. Виски жег горло, но я терпел. В конце концов, все крутые персонажи пили виски. А лажать перед Сергеем мне ой как не хотелось. – Сигареты украсть не получится. Они за стеклом стояли.       Сергей фыркнул, откинувшись на спину рядом со мной, и протянул мне пачку чипсов. По правде говоря, не так уж мне они и нравились. И, судя по всему, Сергею тоже. Нам куда больше нравился тот факт, что мы едим что-то запрещенное. Едим что-то запрещенное, и нет никого, кто мог бы нас одернуть, шлепнуть по рукам и сказать, что так нельзя, пересказать в миллионный раз ту лекцию и в миллионный раз показать фотографии на слайдах с людьми, страдающими ожирением. Я уверен, хотя бы раз в жизни вы испытывали подобное и знаете, о чем я говорю.       – Да ну. От сигарет зубы портятся, – он откинул голову назад, посмотрев на меня, и улыбнулся. – А нам зубы еще нужны, – Сергей протянул ко мне руку, двумя пальцами убирая крошки с губ, дожидаясь, когда я поверну к нему голову, и облизнул пальцы, вскинув брови вверх. – Ведь так?       Я только кивнул, усмехнувшись и сделав еще один глоток виски. Лежа посреди пустых пачек, под шум телевизора, я смотрел на Сергея и думал о том, что хотел бы его поцеловать. И думал о том, что настоящая жизнь, кажется, только начинается. Я поставил стакан в сторону, приблизился к его губам и закрыл глаза.       К воровству быстро привыкаешь. Особенно когда денег у тебя нет совершенно. Деньги уходили в основном только на проживание – еду мы крали. Сначала понемногу, из всяких мелких магазинов: то пачку печенья сопрем, то какие-нибудь консервы, то какие-нибудь бичпакеты. А потом пошли в разнос. Тактика у нас была простая: Сергей отвлекает, а я краду. Промахнулись мы всего один раз, когда я крал бутылку дешевой водки. Как говорится, поймали за руку, когда я отправлял бутылку в рюкзак. Я поднял взгляд и понял – попал. На охранника не действовали никакие оправдания, и меня отвели в какое-то помещение. Я только и успел заметить рыжие волосы, мелькнувшие с другой стороны прилавков.       – Вы ведь в курсе, что воровство – это статья? – я кивнул. Маленькая комната, а в ней этот охранник и какая-то женщина, пьющая чай из маленькой чашки в цветочках. И все в таких приглушенных бело-зеленых цветах. Как с картинки, ей-богу.       – Больше не буду, – я говорил виновато, опустив взгляд и сжав пальцами рюкзак. Мы с самого детства усвоили, что в моменты, когда взрослые вас ругают, нужно выглядеть максимально раскаявшимся. Вот я и старался. Наверное, уровень моего актерского мастерства был заметно ниже, чем у Сергея, но что-то я все же умел.       – Ну еще бы. Ну что, будем родителям звонить или сразу в полицию?       Я пожал плечами, со всей силы кусая язык, надеясь, что слезы выступят. Ничего не вышло. Только язык разболелся.       – У меня нет родителей.       – Ну хорошо, тогда в органы опеки. Как тебя зовут? – и в уши как будто вату запихнули. Я даже не сразу понял, когда резко бросился на телефон, прижимая трубку и не давая ее поднять. Помню только подступивший ужас от осознания того, что меня так легко смогут найти. От осознания того, что один звонок, и я больше никогда не встречу Сергея. В моей голове за секунду промелькнул план действий, и я понял, что даже если меня поймают, его я не выдам. Даже под угрозой завершения.       – Борис, – хрипло выдохнул я, отступая обратно и снова делая виноватое лицо.       Я видел, как они переглянулись. И видел по ним, что они что-то знают. Мне так казалось. Словно они видят меня насквозь, видят, что я из хальмеровцев. И от этого хотелось кого-то избить. Охранник наклонился к женщине, что-то тихо ей говоря, то и дело бросая на меня взгляд. И через несколько секунд выпрямился, кивая на дверь.       – Иди к кассе, расплатись за то, что спер, и проваливай.       – То есть купить?       – То есть оставить деньги за попытку кражи и вали.       Я спешно вышел из помещения, сжимая в руках рюкзак, и пробежался взглядом между рядами, пока не заметил рыжие волосы возле одной из стоек. Сергей не смотрел в мою сторону, но я видел, как он нервно сжимал и разжимал кулаки.       Выйдя из магазина, я ждал Сергея несколько минут у входа. Он вышел молча, только бросил на меня вопрошающий взгляд, после чего дернул за рукав и повел за собой.       – Какой же ты придурок, – только и выдохнул он.       А я и оспорить не мог. И впрямь придурок. К тому же чуть не попавшийся.       Всю дорогу мы шли молча, и я не мог избавиться от мысли о том, что Сергей определенно, определенно на меня зол. И я мог его понять – я чуть не подставил нас обоих. Но в номере он, вопреки всему, не стал отчитывать меня и ругаться, а только крепко обнял.       – Я охренеть как испугался, – сказал он вполголоса. И в тот момент я понял, – мы все, что есть друг у друга. Я знал об этом всегда, с самого детства, но словно понял только сейчас. И обнял его в ответ, стискивая в руках.       Той ночью я снова не мог уснуть. Наверное, это было предчувствие, будь оно проклято.       Проблемы начались в тот день, когда мы поняли, что денег не осталось совсем. Мы оплатили наперед проживание и могли занимать комнату еще два или три дня, после чего нас вышвырнули бы пинком под зад. На работу, как оказалось, устроиться было не так и просто, когда у тебя нет даже паспорта. Поверьте, я проверял. Не знаю, как вообще устраивались другие воспитанники. В тот момент я о них не думал, а сейчас сомневаюсь, что это вообще было когда-то правдой. Я только думал, где нам достать деньги.       Признаться честно, сначала я думал пойти начать толкать наркотики. Но для этого нужно было найти дилера или, на крайняк, начать самому что-нибудь изготавливать (о наркотиках, говоря откровенно, я имел очень и очень размытые представления, а потому вариант довольно быстро отбросил). После я начал думать о том, чтобы пойти работать на стройку, прикинувшись одним из мигрантов. Но от этой идеи отговорил уже Сергей, заявив, что туда наведываются полицейские чаще, чем к себе домой. В тот момент, когда я практически на полном серьезе начал задумываться о том, есть ли где-то в Петербурге мужская проституция, Сергей одернул меня, схватив за руки.       – Слушай, я знаю, что надо делать, – и протянул мне листовку, судя по состоянию, отодранную от стены. Помню, в первые дни листовки нас несколько удивляли. Нам это казалось довольно забавным, но неэффективным способом рекламы. По крайней мере, мы никогда не слышали, чтобы кто-то говорил, мол, мы нашли вас по листовке, которую нам дали на улице. Тем не менее, в этот раз, видимо, эта неэффективная реклама оказалась очень даже эффективной.       Я взял из рук Сергея листовку, рассматривая ее и жуя нижнюю губу несколько секунд. Плохо пропечатанные черные буквы, плохо пропечатанная картинка на желтой бумаге, а внизу адрес и номер телефона. Я поднял на Сергея взгляд.       – Ты уверен?       – А у нас есть другой выбор? – он взял свои волосы, перекидывая их через плечо, и провел пальцами по ним, тихо выдыхая. Я снова опустил взгляд на листовку, смотря на обещанную сумму, и вздохнул тоже. Хреново.       – Тупые скоты, – шипел я, пиная пустую банку газировки, лежащую на дороге. Шесть тысяч – копейки в нашем положении. Всего лишь два-три дополнительных дня для проживания. Но разочаровывало и огорчало меня вовсе не это. – Они понятия не имеют, что делают. Твои волосы стоят дороже их сраного салона.       Я фырчал без остановки, пиная несчастную банку, пока Сергей шел рядом со мной, не поднимая головы. Я не знал, на что мы рассчитывали, когда шли по этому объявлению. И не знал, что нам делать дальше, имея в запасе всего пару лишних дней. И я злился на всех вокруг: на этих идиотов из салона, которые заявили, что волосы Сергея «слишком жесткие», на тех, кто приклеил эту дебильную листовку на стену, на Сергея, за то, что он подумал, что это хорошая идея. На себя самого за то, что согласился на это. Уж лучше бы стал стриптизером, – думал в тот момент я. Лучше было торговать своей задницей пару недель, думал я, чем позволять Сергею отстригать волосы. В последний раз его стригли перед переходом в средние классы. С тех пор его волосы никто не трогал. До того дня.       – Господи, какие же мрази, – я снова пнул уже камень (банка улетела на дорогу еще несколько шагов назад). И посмотрел на Сергея, ощупывающего свой затылок с коротким рыжим ежиком. Он не видел, но видел я, что мастер явно работал слишком небрежно, потому что на его шее были маленькие царапины. От этого захотелось развернуться, прийти обратно в салон и хорошенько выбить из того идиота всю дурь. Но вместо этого я сжал плечо Сергея, носом зарываясь в короткие волосы (сейчас все так ходят, точно говорю, это модно, так что мы вам оставим), и погладил его по плечам. – Все в порядке.       Сергей лишь натянуто улыбнулся, ощупав свой выбритый затылок снова, и кивнул.       Оставшийся путь мы шли молча.       В номере он пролежал на кровати лицом к стене где-то час. Я не знал, что именно так сильно его ранило: тот факт, что он лишился волос, которыми, как я помню, очень гордился в Хальмере (даже в старших классах, когда все понемногу начинали отращивать волосы, он все еще выделялся своими), или то, что мы снова на самом краю. Я знал только одно: так нельзя оставлять.       Я никогда не умел подбадривать. Я никогда не был разговорчивым. Но я был обязан сделать хоть что-то.       Я присел на край кровати, держа в руке тарелку с пожаренными наггетсами из магазина, и поставил ее возле Сергея.       – Эй.       Он кивнул, не открывая глаз, а сам повел носом. Учуял, значит. Я провел пальцами по его плечу, поднявшись вверх, до лица, и легонько похлопал по щеке.       – Давай, хорош киснуть. Волосы отрастут. Еще красивее будут. А с деньгами мы разберемся. Работу я найду. На улице мы точно с тобой не останемся.       – Олеж, отстань, а, – он отмахнулся. Я, пожевав губу несколько секунд, все же подвинул тарелку к его лицу ближе. И вижу, снова носом повел. И слышу, желудок урчит. И невольно улыбнулся.       Поставив тарелку на тумбочку, наклонился к нему, пересаживаясь на пол, двумя пальцами проводя по оставшимся рыжим волосам, говоря вполголоса.       – Ты знаешь, мне ведь ты нравился всегда совсем не за волосы. Потому что из-за волос я бы не стал с кем-то всерьез сближаться. Мне куда больше нравилось то, как ты всегда смотрел на все вокруг. Так не смотрел никто из воспитанников, – коснулся пальцами веснушек на его носу и подумал о том, что, все-таки, Сергей чертовски красивый. Прям до скрипа зубов. – Ты ведь знаешь, как нас называли там?       – Я ж не глухой, – открыл глаза – уже лучше.       – Не заставляй меня говорить все, что я думаю. Ты и так все знаешь.       – Я ж не слепой.       Я бросил взгляд через плечо на окно. Была уже ночь, и свет в комнате был только из-за фонаря, расположенного почти напротив номера. Я поднялся на ноги и протянул ему руку, поманив пальцами к себе.       – Подъем.       И взял его за руки, отступая на несколько шагов. Он нравился мне всегда. Я помню, как в одном фильме очень точно описали то, что я всегда чувствовал, но понимаю, что в полной мере осознаю это только сейчас: «...потому что ты такой красивый и такой глупый». С одной лишь разницей, что глупым был еще и я.       Я прижал его к себе и закрыл глаза, представляя, что мы сейчас, как в каком-то старом кино, стоим посреди комнаты с деревянным потолком, деревянными стенами и деревянным полом, а вокруг нас пустые столики с клетчатой скатертью, в том углу бар, а в этом углу патефон, и низкий голос Пресли, разливающийся по всему помещению. Я мычал себе под нос мелодию, раскачиваясь вместе с ним в своих руках, и не думал ни о чем. Я позволял своему воображению рисовать картину все ярче, наполняя ее цветами и деталями, когда почувствовал, как мои плечи сжали в ответ. Когда услышал, как в такт моему мычанию добавляется чужое. И совсем неважным было то, что у нас в головах были разные песни.       Это было мое последнее счастливое воспоминание.       Проблемы, как ни странно, начались в тот день, когда мы больше не могли оплачивать проживание. Нам пришлось собрать только самое необходимое и покинуть отель. Половину вещей мы оставили там же, потому что понимали, что долго таскаться с такими сумками физически не сможем.       Первые два дня все было сравнительно неплохо: в первый день мы спали по очереди в парке, а во второй – смогли остаться ночью в одном торговом центре. Это была идея Сергея. Он же и придумал, как нам спрятаться так, чтобы нас не заметили. Однако именно из-за этого и начались первые проблемы.       Мы некоторое время ходили по отделам, и я, говоря честно, по привычке задумывался о том, что бы можно было стащить. Продукты у нас заканчивались, а есть все еще хотелось. Потому я, недолго думая, свернул в сторону лестницы на первый этаж. В здании было темно, и единственным источником света оказались фонарики, взятые из магазина с охотничьими снастями (Сергей подумал, что оружие, наверное, нам бы не помешало, но был крайне разочарован, когда увидел, что ничего такого на прилавках не располагалось). Мы договорились встретиться через пятнадцать минут возле лестницы, после чего разошлись.       Конечно, мне приходилось таскать из торговых центров. Как же иначе. Но по ночам – ни разу. Признаться, в тот момент я ощущал себя каким-то степным шакалом, который дожидался темноты, а после подкрадывался в ней к палатке туристов, скаля зубы и хватая все, что плохо лежало. Я сжал фонарик в руке покрепче, размял плечи и тут же опустил их, склонил голову вниз, вытягивая шею, пытаясь представить, что я и есть тот шакал. Осторожной поступью я зашел в продуктовый и похлопал себя по щеке, приводя в порядок.       Я старался взять побольше продуктов, которые готовить, в общем-то, было без надобности: колбасу, сыр, фрукты, консервы, как можно больше воды, и все сразу же отправлял к себе в рюкзак. Мы договорились, что сменную одежду Сергей носил у себя, а я брал на себя продукты. Выходило не всегда равноценно, но жаловаться не приходилось. Когда я отправлял в рюкзак очередную палку колбасы, сжимая во рту фонарик, я вдруг подумал, почему в магазине нигде нет сигнализации. Помнится, в первые дни я был уверен, что она выглядит как куча лазеров, тянущихся через весь периметр, как в кино. Однако, как обнаружилось, сигнализация всегда была невидимой. Долго думать, однако, не пришлось, потому что я вспомнил о времени.       Мы не сразу выбрали, где именно проведем ночь. Почти весь четвертый этаж занимала мебель, цены на которую нас зачастую заставляли переглянуться. Мы едва хоть раз держали такие суммы в руках, а оттого нам казалось это не то чтобы диким, но определенно недоступным удовольствием.       – Ты только представь, – сказал я Сергею, почесывая уголок рта, стоя возле одной из кроватей. – Сколько денег затрачивали опекуны для того, чтобы содержать нас всех в Хальмере.       – Думаю, они тратили не так уж много денег, – ответил мне он, переводя луч фонаря от цены, прикрепленной на листке к спинке кровати. – Наши дома, вроде как, правительство содержит.       – И сколько оно денег выделяет на нас? – я похлопал его по спине, идя дальше, водя фонарем из стороны в сторону. У нас был шанс выбрать на ночь самую роскошную кровать и, судя по всему, ни один из нас мелочиться не собирался. В какой-то момент я подумал, что, пожалуй, секс в закрытом торговом центре в полной темноте на супердорогой кровати – это довольно-таки незабываемый опыт. Но эту мысль отбросил довольно быстро.       Я не видел его в тот момент, но был уверен, что он пожал плечами. Простая интуиция. Ну, или простое знание человека.       – Не думаю, что слишком уж много. Питались мы однообразно, кровати были не самыми хорошими, да и ремонт больно требовался. Наверное, у них были дела поважнее, чем мы.       Я промолчал. Только взял его за запястье, отводя к одной из кроватей, на цену которой я побоялся лишний раз взглянуть. Я даже с трудом мог представить, как выглядят те люди, которые покупают такое. Бросив рюкзаки на пол, мы, особо долго не думая, упали на кровать, отложив фонарики в стороны. Помещение было едва освещено из-за окон, расположенных в нескольких метрах, сквозь стекла которых пробивался свет фонарей возле дороги. Однако этого хватало, чтобы вблизи видеть чужое лицо. Мы подмяли под щеки подушки и просто несколько минут лежали молча, рассматривая друг друга так, словно видели впервые. Первым молчание прервал Сергей.       – Ты помнишь нашу теорию о том, что мы чьи-то клоны? – он говорил почти шепотом, отчего по спине бежали мурашки. Не так, как в детстве, хотя и похоже. Та же обстановка. Тот же шепот – в голове, – только мы немного другие. – Я все думал о том, кем мы могли бы быть в настоящей жизни. Так ничего и не смог надумать. Хотя, знаешь, иногда у меня прямо-таки самомнение играло, и я думал, что, пожалуй, мог бы управлять империей, – он поиграл бровями и опустил голову, тихо засмеявшись. – Ну, или просто купаться в деньгах. В любом случае, я бы точно не хотел себе ни в чем отказывать, – он хотел поправить волосы по привычке, но только одернул руку, сразу же просунув ее под подушку. Я сделал вид, что не заметил. – Но потом я все же возвращаюсь к реальности и думаю, что, наверное, был бы обычным студентом. Ты же помнишь студентов, Олеж? Принципиально они ничем от нас не отличались ведь. Тоже копейки считали, – он усмехнулся. – И все же. Здорово было бы стать студентом, а? Им точно преподают не мероприятия культуры.       Я лишь пожал плечами. Все наши знания о студентах ограничивались кино, книгами и редкими моментами, когда мы встречали их, идущих из университета с сумками. По правде говоря, их мало что отличало от обычных людей, разве что моложе были. Однако это нам не мешало периодически представлять себя на их месте: где бы мы учились, на кого учились, как бы жили в общежитии и как сдавали сессию. Это казалось нам таким обыденным и таким необычным одновременно, что порой смешно становилось. Мы старались не думать о том, что, наверное, все это мало бы отличалось от нашей хальмеровской жизни, ведь, в конце концов, в жизни студенческой были значительные отличия: мы сами могли выбирать, что мы будем есть, у нас не было никаких опекунов и, судя по всему, жизнь была бы куда веселее.       – Нам и сейчас с тобой неплохо, – я сказал это вполголоса, растрепав его короткие волосы. Я всячески пытался показать ему, что короткая стрижка ему очень даже идет, к чему он, кажется, привык. Наверное, это было одно из последних хороших дел, которое я успел ему сделать.       Той ночью мы уснули быстро – сказалась усталость, накопившаяся за два дня. И, наверное, в этом была наша ошибка. Моя ошибка. Я должен был проснуться раньше, разбудить Сергея, собрать вещи и снова спрятаться, чтобы потом незаметно уйти из магазина. Я всегда считал себя кем-то вроде собаки: хороший слух, хороший нюх, тупая преданность. И ничего из этого не сработало в то утро. Нас разбудили возмущенные голоса, и следующее, что я помню, это охранник, берущий мой рюкзак и вытряхивающий из него все, что имелось. Сергей рефлекторно дернулся вперед, начиная заливать о том, что все эти продукты мы носили с собой, да и вообще просто не слышали объявлений о закрытии магазина, потому что были в наушниках. Но то ли оттого, что его выдавала дрожь в голосе, то ли оттого, что ни наушников, ни доказательств у нас не было, ничего не сработало.       Я помню, как выглядело отделение полиции: обшарпанные стены, хмурый мужчина с животом, выпирающим из-за пояса, и сдавленный гул голосов. Примерно то же я видел в тот день, когда меня впервые поймали на краже. С той лишь разницей, что это помещение было крупнее, выглядело немного приличнее, а все вокруг были в форме и что-то без конца записывали. А я сидел и не слышал ни единого слова, произносимого этим мужчиной. Видел только, как у него шевелился рот. Я все думал о том, что, наверное, этот мир совсем не для нас. И чувствовал, как пальцы Сергея сжимают мою ладонь под столом.       – Олег, – хрипло выдохнул я после нескольких минут оцепенения, когда сквозь невидимую вату в моих ушах донесся низкий голос мужчины, кажется, в сотый раз спрашивающий мое имя. – Меня зовут Олег В.       – А вашего друга?       – Сергей Р., – отозвался он, и я почувствовал, как пальцы снова крепче сжали мою ладонь и отпустили.       – Хоть говорить начали. Документы какие есть?       Мы переглянулись, и я почувствовал, как в животе снова завязывается узел. И начинает тошнить. Я только понял, что толком ничего не ел. Только перед сном пару раз надкусил колбасу и все.       – Дома оставили, – произнес Сергей, глядя исподлобья и заламывая пальцы под столом. – Этого больше не повторится. Продукты правда наши, из дома. Мы шли на ночевку к другу, решили зайти в магазин, побродить немного. Загулялись, а когда опомнились, двери уже были закрыты.       – Тогда почему продавцы нашли недостачу продуктов? И фонарики явно не ваши, даже с ценником были, – пока мужчина говорил, я вдруг подумал, что с нами, кажется, еще мягко обращаются. Я не раз слышал о том, какой беспредел может твориться в этих стенах. И от этого меня затошнило еще больше, и пришлось на несколько секунд прижать запястье ко рту.       – Фонарики мы взяли, чтобы хоть как-то ориентироваться в темноте. Ни о чем другом мы не знаем.       Мужчина еще несколько секунд смотрел на него, пока, видимо, не заметил то, как я сижу.       – Тебе плохо, малец? – я опустил руку, помотав головой, и по привычке почесал свое предплечье. И в тот момент мою руку развернули, закатав рукав повыше, и я буквально почувствовал, как кожа загорелась снова. И чем дольше на татуировку смотрели, тем сильнее сжимались пальцы на моей руке. И я понял – надо бежать. Я не знал, чем был вызван настолько пристальный взгляд, но я уже тогда понимал, что мне надо бежать.       – Можно идти? – пробормотал я, аккуратно высвобождая свою руку и хватая опустевший рюкзак с пола, отступая к двери. Сергей схватил меня за руку, удерживая на месте, и по его мелкой дрожи я понял – он тоже заметил.       – Олег и Сергей, верно? – повторил мужчина, глядя на нас двоих, и я буквально вцепился в руку Сергея, рывком поднимая его из-за стола и выбегая из кабинета. Возможно, в этом и была моя ошибка в любом случае. После я узнал, что за ночь в торговом центре нам должны были как минимум штраф выписать. Но в тот момент я не мог думать ни о штрафах, ни о торговых центрах, ни о еде, которой нас лишили. В тот момент я думал лишь о том, что то, чего я боялся, приближается.       Мы сидели на вокзале, и я грел его руки дыханием. Со дня на день должна была наступить осень, и ледяной ливень, под который мы угодили, был тому подтверждением. Сергея крупно трясло, как мне поначалу казалось, от холода, и я старался его согреть всеми силами. Мы переоделись в сухие вещи, но легче от этого не стало. И тогда я увидел в его глазах панику.       – Не надо было нам оставаться там, – сказал он тихо, и по голосу я понял, что к нему подступает истерика. – Надо было снова переночевать в парке. Твою мать, это ведь была моя идея…       – Все в порядке. Все в полном порядке. Он просто решил, что мы, наверное, из тюрьмы. Я читал, что раньше татуировки только тюремщики делали, – я знал, что все далеко не в порядке, но понимал, что если Сергей впадет в панику, я не смогу ничего решить. Хотя бы потому, что мне придется успокаивать его.       Я знаю, как выглядели истерики Сергея. Сергей всегда казался мне спокойным и рассудительным парнем, но с каждым разом я понимал все больше, что в нем целый ураган подавляемых эмоций. Он был как маленькая бомба, которая долго-долго накапливает силы, чтобы в какой-то момент взять и взорваться, оглушив все вокруг. Я помню одну его истерику, самую яркую. Она была еще в коттеджах. Несмотря на то, что тот период ассоциируется у меня с наиболее теплыми моментами в жизни, без мелких ссор мы не обошлись. В основном они были по разным пустякам: то не могли решить, какую кассету посмотрим, то Сергей путал ингредиенты при готовке и бесился на меня из-за этого, то просто было плохое настроение.       Да и тот день, честно говоря, мало отличался от остальных. Поначалу. Старики только вернулись из города и с возбуждением обсуждали то, что видели ночью парад фейерверков. Так, по крайней мере, они говорили. Вполне возможно, что они попали на чей-то день рождения или типа того, и смотрели на то, как люди пускали салют. Тем не менее, разговоры об этом продолжались почти целый час, пока в гостиную не стянулись все воспитанники. Борис с Глебом наперебой рассказывали о том, как красив город по ночам, и как мы обязаны хоть раз увидеть его вживую. Рассказывали об огнях, о зданиях, о запахах, обо всем, о чем принято, я думаю, рассказывать в таких случаях. Но особенно красочно они говорили о фейерверках. Я не думаю, что они впервые их видели, но мне кажется, что они знали о том, что мы их не видели вовсе, кроме разве что на возможных фотографиях. Я помню, в каких красках они описывали оглушающий грохот, который раздавался в моменты, когда фейерверк только взрывался, с каким шипением разлетались цветные искры, и как они боялись, что одна из них обязательно опалит лицо. Но суть, в общем-то, была совсем не в фейерверках.       Суть, как и всегда, была в Сергее. За день до этого мы с ним снова обсуждали нашу теорию о клонах. Разговор той ночью начал я. Всего лишь предположил после очередного просмотра своей кассеты, что Сергей наверняка был бы богатым парнем с кучей денег или кокаина. Или и того и другого. Такое предположение обычно его веселило, но той ночью он только хмуро посмотрел на меня, помотав головой. И я посчитал, что он просто устал. Такое бывало. Потому в голову я особо это не брал. Но когда все обсуждали фейерверки, Сергей молчал, стоя несколько в стороне, и перебирал пальцами по спинке дивана, после чего с тихим выдохом начал говорить, словно его спросили о погоде:       – А правда, что фейерверком можно убить человека? – я посмотрел на него, но по выражению лица подумал, что он опять где-то что-то вычитал и пытался понять, правда ли это.       – Ага, чистая, – подтвердил Борис, почесывая подбородок, глядя на Сергея, продолжавшего стоять в стороне. Я уже, кажется, упоминал, что Борис был довольно мутным типом, который постоянно тыкал нас в то, что мы из Хальмера. Возможно, он приукрашивал в тот момент специально для того, чтобы подмазаться, раз уж Сергей (этот выпендрежник рыжий со своей псиной) начал задавать вопросы. – Говорят, какой-то бомжара как-то подошел к ящику фейерверков перед запуском, и – бац! – ему все в лицо. Кровища кругом, глаза разлетелись, мозги в стороны…       – А почему никто не посмотрел за тем, чтобы он к нему не подходил? – он наклонился вперед, опираясь о спинку дивана, рассматривая свои пальцы несколько растерянно, словно давно их не видел.       – Да кто ж за ними уследит, – усмехнулся Борис, локтем толкая парня рядом с собой под ребро, дожидаясь, видимо, когда тот продолжит. Но Глеб молчал, потупив голову, то и дело бросая трусоватый взгляд на Сергея. Мне и раньше казалось, что Сергей как-то напрягал всех вокруг одним своим видом, но никогда не мог понять причин. По крайней мере, в коттеджах. В Хальмере нас сторонились просто потому, что всегда нужны были те, кого стоило сторониться (да ну, странные они какие-то, смысл с ними говорить). А что было в коттеджах – мы не имели ни малейшего понятия. Возможно, Марина с Элей что-то рассказали этим придуркам о нас в Хальмере, и они сделали определенные выводы. А возможно, Сергей просто отталкивал своим нелюдимым взглядом, который он порой мог бросить в чью-то сторону. По правде говоря, я смутно понимал, за что можно было сторониться Сергея. Как по мне, он обладал, как принято говорить у людей, мощным обаянием, притягивающим, как магнит. По крайней мере, со мной это всегда срабатывало железно. – Наверное, просто всем хотелось глянуть, как чьи-то мозги по мостовой разлетаются. А тут такой шанс. Люди ж странные.       Сергей только хмыкнул, переводя взгляд со своих пальцев на них и снова обратно, пожимая плечами.       – Ну, фейерверки-то явно не бедные люди запускали.       – Ну еще бы! Ты бы видел, какой у них был размах. Просто весь город осветили. Тут, наверное, несколько тысяч за них отвалили. Бешеные деньги за пару секунд такой красотищи, представляешь, а?       Сергей криво улыбнулся, и его плечи снова дернулись. Он выпрямился, несколько мгновений еще заламывая свои пальцы, после чего почти мягко выдохнул:       – Скажи мне, Борис, как думаешь, кем ты был бы в тот вечер? Наверняка ты бы хотел быть одним из тех, кто запускал фейерверки. С бешеными деньгами за пару секунд роскоши, верно? Все мы бы хотели ими быть. Знаешь, мы в Хальмере разработали теорию о том, что мы все имеем какой-то… первоисточник. Да, Олеж? – он бросил на меня короткий взгляд, и я почувствовал, как по спине побежали мурашки. – И я долго думал, кем бы я мог быть в настоящей жизни. Миллиардер, владелец компании, успешный парень… – он снова оперся руками о диван и вдруг со всей силы толкнул его вперед, отчего тот пошатнулся бы, не сиди на нем люди, и гаркнул. – Чушь собачья! Вы правда думаете, что нас могли бы создать с образов таких людей? Правда думаете, мы могли бы работать в офисах и жить в хороших квартирах? Да это долбаная чушь! Нас… Нас с вами в жизни бы не стали клонировать с успешных людей, а знаете почему? – он наклонился вперед, зарываясь пальцами в свои волосы, и я снова увидел, как у него дрожат плечи, и он расхохотался, выпрямляясь. – Потому что им это нахрен не упало, вот почему! Кто будет жертвовать собственными клетками для того, чтобы создать вторичный материал типа нас? Кому вообще понадобится тратить на такое дерьмо время? Мы… – он обвел взглядом всех в комнате, продолжая мелко трястись. – Мы все созданы из клеток как раз-таки всяких бомжей, сующих свой нос куда не надо. Бомжи, шлюхи, конченые торчки и бродяги, – вот наше прошлое. Мы ржем над тем, что какой-то нищий подорвался на фейерверках, а потом из Хальмера выйдет парень с его лицом, а мы его и не узнаем. Будет весело, а? А знаешь, знаешь, что еще веселее? Если у этого подорвавшегося бомжа, была твоя рожа, Борис. Ты понимаешь, что…       Я сжал его руку. Я стоял в оцепенении несколько минут, слушая его дрожащий от истерики голос, но как только оно прошло, сразу взял его за запястье. Рефлекторно. И переместил пальцы ниже, дернув на себя, прижав к себе и положив ладонь на трясущуюся спину.       – Успокойся.       – О нет, Олеж, о каком спокойствии вообще речь! – он так легко оттолкнул меня, словно я не весил ни грамма. Я смотрел в его лицо, перекошенное, криво ухмыляющееся, с покрасневшими глазами и щеками, с дрожащими губами, и понимал, что не смогу его успокоить. Он просто не даст. И понимал, что эти мысли у него давно. Очень давно. И оттого меня на секунду кольнуло неприятное чувство, от осознания, что этими мыслями он со мной не делился. – Ты ведь не думаешь, что был каким-нибудь, я не знаю, гангстером? Ты наверняка был какой-то шавкой под забором, клянчащей мелочь. А потом на тебя ошейник и быстренько в лабораторию, чтоб клетки собрать или что они там у них берут, а потом обратно на улицу, чтоб ты сдох в какой-нибудь канаве. Ведь тебя никто не хватится, Олеж, потому что мы ну искренне нахрен никому не нужны в настоящей жизни. И чтобы принести хоть каплю пользы, нас решили пустить на фарш, чтобы…       Я никогда не бил его. Никогда в своей жизни не позволял себе повысить на него голос. Никогда даже не замахивался, даже в шутку. Я всегда слишком сильно им дорожил. И я ударил его единственный раз за все время, которое знал его. Он стоял молча, глядя куда-то в сторону, а я еще слышал, как в воздухе звенела пощечина. На щеке алел след от ладони, и чем дольше я на него смотрел, тем сильнее завязывался желудок в узел. Я молчал, боясь пошевелиться, молчали все, боясь, казалось, даже вздохнуть. И только Сергей, пальцами ощупывая свою щеку, смотря в сторону, снова говорил, тихим, слегка прерывистым голосом:       – Мы с тобой всего лишь переработанный мусор, Олеж. Мы с тобой никогда не сможем стать людьми.       Я молча развернулся и вышел из гостиной.       Оглядываясь назад, я не могу внятно объяснить причину моего поступка. Отчего-то я испытываю даже вину за то, что произошло. Не заметил, не доглядел, не сказал чего-то вовремя. А потом еще и ушел, как обиженный ребенок. Наверное, я и был им. Наверное, я всю жизнь был простым обиженным ребенком.       Сейчас это уже не имеет никакого значения.       Я помню, что на вокзале было довольно холодно. Мы сидели в почти пустом зале ожидания, пока за окном громыхала гроза, а я все пытался согреть его руки своим дыханием. Не волновало ни то, что немногие люди, наполнявшие помещение, смотрели на нас с упреком, ни то, что я сам замерз. Я не задавал вопрос, что мы будем делать или хотя бы где мы будем ночевать. Я знал, что ответа на него ни у кого из нас нет.       – Как думаешь, может, нам содрать кожу, а? – он опустил рукав моего свитера, и я посмотрел на татуировку. Не татуировка, а натуральное клеймо. Как в концлагере. От этого внизу что-то закололо. – Все заживет. А мы как-нибудь выкрутимся. Будем скрываться от всех, как Сид и Нэнси.       – А потом умрем, как и они, – я даже не представлял, как именно мы будем сдирать кожу. Я опустил взгляд, упершись лбом в его плечо, и закрыл глаза, пытаясь понять, что с нами будут делать, говоря вполголоса. – Зачем мы им, если мы уже нарушили все правила? Пьем, спим друг с другом, едим вредную пищу. Наши органы же нужны совершенными, разве нет?       – Думаешь, строптивые типа нас кому-то нужны? Накачают нас чем-то, растаскают на органы и продадут на черном рынке в несколько раз дешевле, чтоб зря не пропадали.       Я поднял на него взгляд. От неопределенности хотелось взвыть.       Я помню только то, что те несколько дней были адом. Моя паранойя развивалась с каждым часом все больше, и спустя время я шугался даже обычных прохожих. Неимоверно хотелось есть, а еще наконец-то нормально выспаться. Но я продолжал держаться, потому что каждый раз, когда хотелось проявить слабость, я смотрел на Сергея, который из последних сил старался выглядеть стойким, хоть я и видел, что практически бессонные ночи отразились на его лице. Я боялся, как бы он снова не заболел.       Воровать приходилось чаще, но я уже не решался заходить в крупные магазины, отчего круг продуктов заметно сужался до каких-нибудь консервов, бичпакетов и всякой невкусной дешевой дряни. Спать приходилось по очереди снова то в парке, то в каких-то подворотнях вместе с бомжами. Каждый раз, когда мы оставались в таких местах, пропахших алкоголем, рвотой и чем-то еще тошнотворным, я вспоминал те слова, сказанные Сергеем в Хальмере. Вспоминал их и старался не вглядываться ни в чье лицо, боясь увидеть в нем знакомые черты.       Единственным плюсом было то, что у кого-то из них можно было что-нибудь стащить. Сигарету, например. Я понимал, что нам осталось совсем немного, и хотел попробовать хоть раз закурить. Я помню, как впервые затянулся, и начал кашлять, как астматик. Потом затянулся Сергей. И помню, что в первый раз мы подумали, что не стали бы курить в любом случае. Больно уж противным и царапающим глотку был дым. Однако таскать сигареты мы не перестали.       Одной из таких ночей мне и предложили работу. Несложную, говорили. Всего лишь толкать наркоту всяким школьникам. Заработок небольшой, какие-то жалкие проценты от настоящей стоимости. Но даже эти деньги мне были нужны. Конечно, до этого не раз поступали и другие предложения, типа поработать ртом или бедрами (и я благодарил все вокруг за то, что Сергей был с короткими волосами – иначе, чувствую, это были бы совсем не предложения). И с одной стороны, я хотел согласиться, потому что, повторяю, деньги мне были нужны. А с другой стороны, я боялся, что это выведет нас на полицию снова. От одной только мысли об этих ищейках становилось не по себе. Но еще хуже становилось от того, что я понятия не имел, что с нами будут делать. Хотя, признаться, порой наступала апатия, когда мне становилось настолько безразлично свое будущее, что я готов был сам пойти и сдаться. Лишь бы все это прекратилось. Спешу, правда, добавить, что несмотря на все это, несмотря на жизнь в подворотнях, голод и сильный недосып, я ни разу не пожалел о том дне, когда мы решили сбежать. Даже такая жизнь казалась нам порой лучше, чем жизнь донора из Хальмера.       Я согласился. Решил рискнуть. Долго, правда, этот риск не продолжался. Я успел продать всего пару доз какой-то дешевой травы, но денег хватило лишь на бутылку нормальной воды.       Той ночью мы, наконец-то, ночевали одни под мостовой. Нашли более-менее сухое место и устроились, укутавшись во всю оставшуюся одежду. Из-за близости с рекой было холодно, но вытерпеть было можно. Это было явно лучшим вариантом, чем снова коптиться в чертовой зловонной подворотне. Мы говорили обо всем. Как тогда, давным-давно, в Хальмере, лежа на одной кровати под одеялом. Шепотом, почти прижимаясь друг к другу лицами. Я то и дело вытирал грязь с его щек и думал, что еще немного, и мы справимся. Еще немного. Совсем чуть-чуть, и все снова станет в порядке.       – Олеж, – он тихо позвал меня, ощупывая шею и пальцами доставая из-под ворота подвеску с двумя клыками. – У меня хорошее предчувствие, знаешь. Что скоро все мучения закончатся. Может, в лотерее выиграем, а?       Я только усмехнулся. Эту подвеску я так и не выкинул. Рука не поднялась. Были мысли о лишней обузе, когда мы собирались из отеля, а потом решил, что все не так уж и страшно. Места ведь немного занимает. Да и, говоря честно, у меня бы рука не поднялась выкинуть подарок Сергея.       – Я тоже думаю, что у нас скоро все будет хорошо… – тихо сказал я и прижал к себе крепче. На душе было спокойно и так легко. – Сережа.       Той ночью нам, наконец-то, удалось уснуть. Я был шире в плечах, потому предпочитал накрывать Сергея собой, как одеялом, тем самым закрывая, как мне казалось, от всех бед. Сергей мог дать сдачи. Но он предпочитал, чтобы кулаками в нашей компании был я. Я даже помню, что той ночью я наконец-то заснул без каких-либо снов, преследовавших меня постоянно, стоило только закрыть глаза. Обычно снился Хальмер, каждый его уголок, каждый запах, словно я был вживую именно там все это время. Снился совершенно несвязанный бред, и снились бесконечные погони. И я, кажется, начинал понимать, как чувствуют себя дикие звери, когда на них спускают охотничьих собак. Только вот если лис был меньше и мог спрятаться в нору, волку оставалось разве что отгонять псов от него и надеяться дожить до того дня, когда от него отстанут. Но той ночью я впервые за долгое время уснул. По-настоящему. Я не слышал ни гула города, ни постоянного кашля над своим ухом, ни шагов. Не услышал я и тех, кто нас забрал. Не услышал я и Сергея, которого оттащили от меня. Меня швырнули в грузовик, как мешок с костями.       Я не знаю, где Сергей. В последний раз я видел его в тот момент, когда проснулся. По укусам на руке охранника я понял, что он все-таки вырывался. И я не знаю, сколько времени прошло с того момента. Мне принесли поесть, но кусок в горло не полез. Я все это время просто сижу на полу в этой убогой стеклянной комнате и думаю о том, почему я был создан таким идиотом. Воровать перед камерами, попадать в полицию, представляться своим именем в отелях и так нескромно, так глупо светить своим клеймом, подставляя под удар нас обоих. Я вспоминаю голос того мужчины, повторяющего наши имена, и понимаю, – во всем виноват только я один.       – 0101, на выход, – я поднимаю голову и вижу к двери мужчину во врачебной маске. Запах больницы ударяет в ноздри сразу же, как только открывается дверь. А в голове только одна мысль.       – Где Сергей?       Мужчина смотрит на меня, терпеливо дожидаясь, когда я встану, и я замечаю на его руках перчатки. Я никогда в жизни не бывал в реабилитационных центрах, в которые попадали все воспитанники после коттеджей. Но нутром чуял, что, кажется, это совсем не то место, о котором я думал.       Ко мне подходит другой мужчина, рывком поднимает с постели, наклоняет и вкалывает иглу возле шеи, и ведет к дверям.       – Где, мать вашу, Сергей? – я дергаюсь вперед, и удар сразу же приходится под дых. Почки болят. Понятия не имею, почему. Только чую, что от меня несет. Не помню, когда в последний раз нормально мылся.       – С 0103 мы уже разобрались.       Меня ведут по коридору мимо кабинетов с такими же стеклянными стенами, а перед глазами темнеет. Я чувствую тошноту, но постоянно сглатываю ее, бегая глазами по стеклу, боясь увидеть что-то, кроме собственного отражения. Запах медицинских препаратов усиливается, а ноги становятся ватными, а шея, место, в которое воткнули иглу, гудит так, словно вскрыли кожу. Удается лишь тяжело дышать, цепляясь за собственное сознание. Кажется, по подбородку начинает стекать слюна.       Когда меня вталкивают в один из кабинетов, я понимаю, что единственное, что я могу ощущать, это смесь гнева и абсолютной беспомощности. Я вижу лишь тело, укрытое тонкой простыней, и по контуру узнаю его. Я узнал бы его, даже если бы ослеп. Я бы узнал его в любом месте и в любое время. Но я надеялся на то, что мои глаза меня подводят. Надеялся даже в тот момент, когда поднял простыню, и меня все-таки вывернуло на пол. В желудке не было ничего, кроме воды.       Я не хотел, чтобы Сергей так завершил. Никогда в своей жизни. Я хотел, чтобы если не я, то хотя бы он завершил так же, как любой обычный человек. От старости, в спокойствии и тепле. Я не хотел, чтобы он завершал вот так. Не хотел быть тем, кто увидит его бледное лицо, отмытое от грязи, и не хотел быть тем, кто узнает, что такое мертвенно холодная кожа.       Я не хотел быть созданным таким беспомощным идиотом, который не смог справиться с одной-единственной задачей – сохранить того, кто был дороже всех на свете.       Его усыпили два часа назад. Как собаку. Органы, говорят, ни на что не годны. Как и мои. Мы их осознанно испортили, пусть и не до критического состояния. И нас обоих ожидало одно и то же. Смертная казнь, как в средние века. «Когда на ваш участок врывается бешеная лиса, вы стреляете в нее. Она может испортить ваших здоровых кур».       Я мог лишь стоять и смотреть на него, задыхаясь от бессильной ярости. Если бы я только мог вернуться назад, я бы попросил у него прощения. Прощения за то, что он выбрал слишком слабого спутника.       Сейчас меня ведут в процедурную, а я не ощущаю ничего. Я лишь надеюсь, что в следующей жизни мне повезет. Что в следующей жизни я не стану вторичным материалом.       С кожи смыта грязь, а вся одежда куда-то выкинута. Я попросил оставить подвеску. Знаю ведь, что потом снимут. Когда меня опускают на стол, перед глазами вспыхивает яркий свет.       Я чувствую, как под кожу вводят иглу, и закрываю глаза.