7 попыток суицида Стайлза Стилински

Когда-то очень давно, ещё в те времена — где Стайлз был худощавым, гиперактивным скелетом, завернутым в безразмерные мешки, вместо нормальной одежды — именно в те времена, когда ежик на голове, а внутри гуляет вечный ветер. Тогда то он и услышал о селфхарме. Ну знаете, холодным лезвием по коже, красиво лежа в ванной, наполненной рубиновой водой, пропитанной собственной кровью. До потери сознания, не более. Как в типичном сопливом романе, для 15-их девчонок.

Откуда он это знает? Всё просто, Стайлз и сам грешил подобным. От съедающей днём за днём скуки, откопал одну из маминых книжек в завале коробок на чердаке. Он думал, что просто прочитает пару страниц, посмеется и бросит это гиблое дело. Но как говорится: Не всё идёт так, как мы бы этого хотели, хах. Страница за страницей, книга за книгой, сутки напролёт, он жадно вчитывался в каждую строчку. Читал, анализировал, делал выводы. Да что там, он действительно находил, это поэтичным (сомнительно конечно, но факт). Именно так он подчерпнул для себя эти незабываемые знания. Ну, что уж тут говорить, селфхармом Стайлз никогда не болел. За то, каждую ночь, — как наяву, грезил об этот моменте. О том, как холодное лезвие проходится по венам на запястье, с каждым разом всё сильнее впиваясь в кожу, будто застревая там. Как сталь нагревается, будто плавясь, под жаром пальцев; бурлящей в жилах, пока живой крови. До холодного пота пробивающегося, даже сквозь жар разогретого адреналином тела. Вот только финал то, всегда один. Только о нём все его мечты. Казалось бы не сбыточные. И его мозг играет с ним в жестокую игру, которую Стайлз, раз за разом проигрывает. А приз, так чертовски заманчив, что просто невозможно выйти из гонки. Смерть, смерть, смерть… Чертов уроборос. Это даже немного забавно. Самую малость. На самом деле он хотел бы отступить, просто отпустить, уйти в тень, избавится от вечной погони за несбыточным. Но оказалось это не так то легко, когда ты уже по уши в этом дерьме. Это как сраное болото, что при лишнем движении, малейшей попытке выбраться, засасывает ещё сильнее. Пуще прежнего. По самые глаза, так, что даже моргать становится сложно. Не то что, дышать. С одной стороны — это настолько страшно, что пульс зашкаливает, да так трясет, сбивая с ног, что встать не представляется ни какой возможности. А с другой — он собственно и не видит во всём этом смысла, ему и на земле хорошо. Поближе к матушке природе, так сказать. И в этом весь он. В темноте абсолютного одиночества — потерянный мальчишка, чья свеча уже давно потухла. Его никто не искал, он никому был не нужен. Всем всё время не до него. Не до его вечных проблем с учёбой, не до его темных тайн, что хранятся настолько глубоко, настолько долго, что и сам Стайлз уже не знает где их искать. Спроси его, а он просто пожмёт плечами и скажет, что и сам забыл. А ведь в сущности всё так и есть. Он забыл, просто смирился, понял, что быть счастливым это очередная не сбыточная мечта. Как травма сломавшая спортивную карьеру, разрушившая всю твою жизнь и теперь, с этого дна уже не вырваться. И он бы действительно был бы рад избавится от этого тянущего ощущения в подкорке своего мозга, но он просто не может. Привык. Точно так же, как наркоманы привыкают к героину, и прочей дряни. Он прекрасно их понимает. Это и вправду — ни с чем не сравнимое чувство.

***

Они вернулись в старый-добрый Бейкон. Такое ощущение, что за время их отъезда, что в целом продолжалось около месяца, этот городишка, как минимум пережил апокалипсис, нашествие инопланетян, и всемирную революцию. Но по большей части, дело то не в этом. Ему скорее тошно от мысли нахождения здесь, в непосредственной близости к Дереку и друзьям (если их всё еще так можно называть). Тряска машины немного отрезвляет Стайлза. Липкая пелена тревожности, спадает, открывая вид на шикарный особняк посреди леса. Он приятно удивлен. Последние пол года, парень ходил как в тумане, не замечая ничего вокруг. Ну, это естественно — он тогда употреблял каждый божий день. Хотя если немного напрячь мозг, то отрывками, но все же всплывают слова Дерека об намерении отстроить семейный дом. — И… — немой звук, но Хейл реагирует на него, поворачивая голову в сторону Стайлза. — Как давно вы закончили? — парень слегла кивает подбородком в сторону особняка. — Ну в смысле, дом. Дерек хмурит брови. Рука оборотня сильнее сжимается на руле. — Уже как месяца три. — Стайлз удивленно вскидывает брови, затем хмурится и поджимает губы так, словно решает трудное математическое уравнение. — Ох, вот оно что. — Мужчина застывает в ужасе происходящего. Он уверен, что говорил об этом ему. — Поздравляю. — без искренних эмоций, лишь вымученная тень улыбки. Они так и продолжают сидеть в машине. В тишине. — Стайлз, — Дерек поворачивается к парню всем корпусом, отпуская руль. — Ты… Ты до сих пор употребляешь? Он так давно хотел задать этот вопрос. Иногда ему кажется, что вот он, тот самый момент. Ей богу, он словно хотел сделать предложение, с такой скрупулёзностью он подходил к этому. Стайлз удивленно застывает. Подлетевшие вверх брови, и широко распахнутые глаза, словно у испуганного олененка. Рука подпирающая щеку все время их дороги, соскальзывает, и парень на несколько секунд теряет полный контроль над своим телом. Валится куда-то в сторону. Туда где сидит Дерек. Он его и спасает — ловит за плечи, и немного подталкивает назад, к стеклу машины. Ещё пару секунд Стилински ошарашенно пялится, то на Дерека, то на его руки, до сих пор висящие в воздухе. На руки готовые снова поймать, поддержать, спасти его от самого себя. И у него в голове не укладывается, откуда столько внимания к его персоне. — Не… — слова застревают в глотке, встают поперёк, и никак не выдохнуть, не сглотнуть. В одну минуту кончается весь воздух, и накатывает паника. Он бы сейчас продал душу, за стакан холодной воды, или глоток свежего воздуха. Увы, но кажется дьявол решил взять перерыв на сделки. Парню с трудом удаётся проглотить ком стеклянных нервов. В горле скребет остатками стекла, и дрожь на кончиках пальцев отдает куда-то в мозг. Он сжимает их в кулак, в бессильной попытке успокоить рвущийся наружу нервы. И сердце стучит так, словно, вот-вот выпрыгнет из груди — прямиком в руки Дерека. Невольно, всего на секунду, он думает, что там ему и место. В этих теплых, надëжных руках. Это мысли пугают. Становится страшно, до нервоза на кончиках его пальцев. До гула в сердце, и не скрываемой боли в глазах. — Не… — Стайлз еле заставляет себя отвести взгляд от прекрасных изумрудных глаз. — Нет. Я уже месяц как чист. С того момента, как попал в больницу после передоза. — судорожно хватаясь за ручку пассажирского сидения, он удивляется насколько спокойно выходят эти слова. Хейл облегчено вздыхает, и наконец опускает руки, которые всё это время бесцельно висели в воздухе. Его брови расслабляются, на губах застывает легкая полуулыбка. Мужчина кладёт руку на голову, и взъерошивает волосы. Почему то, это выглядит так… уютно? Стайлз не знает как классифицировать это чувство. Но кажется, сейчас он пережил микроинсульт. Неожиданно, но его бледные щеки заливает румянец. Сотни мыслей, крутящиеся в его голове на репите, всё то время, что он себя помнит, вдруг останавливаются. Замирают словно механизм резко вышедший из строя. И он совершенно не понимает почему. Почему, с появлением Дерека он начинает забывать? Почему, с появлением Дерека он начинает переосмысливать? Почему у Дерека больше власти над Стайлзом, чем у самого Стайлза? В голове не укладывается. Хочется просто сбежать. Куда-нибудь в другую страну. А ещё лучше — на другой край Земли. Но единственное, что он в силах сделать сейчас — оторвать взгляд от того, кто греет сердце больше жизни и выйти из машины. Ночной воздух, дарует свободу. Влипает в легкие ледяными иголками, дерет горло, дает почувствовать реальность происходящего. И вот — красные щеки и блестящие глаза, от ударивших в под дых чувств, или же от пронизывающего зимнего ветра, — он словно снова жив. Если честно, думать об этом Стайлз не намерен. Уверенно направляясь в сторону особняка, он краем глаза замечает Дерека. Его лицо. Его глаза, которые выражают слишком много эмоций. Слишком много знают. И почему-то в Стилински закипает неведомая злость. Как ураган, который слишком сложно контролировать. Шаги даются с трудом. Ноги вязнут в невидимой пучине зыбучих песков. Его качает из стороны, в сторону, словно листок на ветру. Но парень лишь сильнее кутается в куртку, и продолжает ступать, преодолевая эти самые пески сомнений и тревог. Всё ближе к спасительному оазису где можно спрятаться от бури своих чувств. Спрятаться от самого себя. Только, он пока не понимает, что бывший оазис, станет его личным адом, под названием Дерек Хейл.

***

Сдохнуть хочется уже на третий день. Да, и обещанное желание жить, покидает его, не успев посетить. Ну, что же. Стайлз думает, оно уже издалека поняло, что нахуй этот театр, нервы дороже. Стилински считает, что это правильное решение, но блять, его порядком заебало, то, как Хейл над ним курицей наседкой носится. Заставляет жрать еду, и глотать какие-то там колеса, прописанные ему добрым дядей-айболитом из Нью-Йоркской клиники. И если против второго он не против, то в первым, решительно не согласен. Посидев больше полугода на синтетической хуйне, сразу понимаешь, что пища в горло не лезет, от слова совсем. И хер его знает почему. Может у него желудок окончательно атрофировался. Ситуацию усугубляет, тот факт, что почти каждый день, у него обязательная встреча с людьми. С «друзьями», черт бы их побрал. Сочувствующие взгляды, легкие поглаживания по плечам, и это ебанное: — «Доброе утро дружище! Как настроение сегодня? Порубимся в приставку, как в старые добрые?» — Стайлз косо улыбается. Каждый. Божий. День. Единственное спасение, во всем этом сюрреалистическом кошмаре — комната, с личной ванной. Теперь, его злость, самую малость угасает. На один плевок в мудака меньше. Блаженный оазис Стайлза, сузился до размера маленькой ванной комнатки. Но ему хватает. Серая плитка, лаконичная белая ванная и такая же раковина. Маленький шкафчик с зеркалом. Всё, что нужно, ничего лишнего. Единственное, на чем настоял сам Стайлз — бритвенный станок. — Дерек. — Стайлз хмуро смотрит на мужчину, в его взгляде читается настойчивость. — Ты серьезно? Одна ебучая бритва! — неловкий всплеск руками, а Дерек каменной глыбой стоит. — Стайлз. — не меняясь в лице, всё те же хмурые брови, и плотно сомкнутые губы. — Никаких бритв, это опасно… — Ты блять издеваешься! — парень хватает, Хейла за ворот его черной футболки, — Мне не 15 лет, я умею управлять своими блядскими руками. — выплёвывает ядом, чеканя каждое слово. Дерек не сдвигается с места, лишь наклоняется ближе, к самому уху. Шепчет горячо, почти пошло. — Прикрой свой блядский рот, Стилински и я подумаю. — Крепкие пальцы прихватывают загривок, царапая кончиками ногтей, заземляя. Хейл разворачивается на пятках, и уверенно толкает тележку в сторону к кассам. Значит разговор окончен. — Сукин сын. — Стайлз горит. Мурашки до сих пор рассекают его кожу пока пятна красной краски не хотят сходить с лица. — Блядский… — парень неловко потирает шею, ерошит отросшие волосы, и, справившись с агрессией, направляется по горячим следам. За Дереком.

***

На следующий утро, потянувшись за зубной щеткой, он обнаруживает бритву. Простую такую, без наворотов. Со съемными лезвиями.

***

Переломный момент случается на седьмой день пребывания в этом аду. По крайней мере, так считает сам Стайлз. День тогда не задался с самого утра. Проснулся Стайлз, из-за дождя, отчаянно стучавшего по его окну. Весь потрепанный, взъерошенный он пошёл в ванную с твердой уверенностью принять спасительный душ, который смоет с него остатки сна. Пойти то, пошёл, вот только навернулся на кафеле, прямо рядом с ванной. Да так и пролежал около получаса не меняя своего положения. Лежал и думал, то ли ему тотально не везёт, то ли мир и взаправду такая сука. Встал он только, когда почувствовал уколы холода по всему телу. Вытер слезы лившиеся из глаз неконтролируемым потоком. Умылся, почистил зубы, побрился. Коротко царапнув скулу бритвой, ещё пять минут рассматривал капли крови, которые словно недавние слезы, стекали вниз по щеке, затекая куда-то в район ключицы. В абсолютной тишине. Ещё раз умылся. Залепил ранку пластырем. Не смотря в зеркало, прошелся по комнате, в поисках чистых вещей. Не найдя, поплелся к шкафу. Так и залип, добрые двадцать минут рассматривая свою тело. Скелет, если точнее выражаться. Да, определенно, он даже на человека больше не похож. Так — костяной манекен обтянутый слоем мертвенно-бледной кожи. На ней теперь, даже родинки кажутся черными дырами, точками рассыпанные по всему телу, куда не глянь. Выглядит ужасно. Так же, как и кости, которые будто готовы прорвать кожу. Отвратительно. С этими мыслями, он открывает шкаф, цепляет первые попавшиеся вещи, и наспех одевается. Вылетает он из комнаты пулей, сразу же направляясь в гостиную, не имея никакого понимания, зачем ему это всё. Лишний раз лицезреть мерзкую улыбку Питера или сочувствующий взгляд Скотта? А может, ему просто лишний раз хочется, поучаствовать в процессе поедания пищи, как нормальный человек? Определенно нет. Он знает каково это — пробовал уже. В больнице, после передоза. Есть тогда хотелось жутко. Но как только ему принесли поднос с едой, обычной такой, больничной, его от одного взгляда на неё стошнило. Вот, так, сразу. Больше он не пробовал. Просто смывал еду в унитаз, сияюще улыбался медсестре, когда та приходила забирать чистый, почти вылизанный поднос Стайлза, взамен принося спасительные таблетки. Не такие сильные, как те колеса, которые он глотал почти каждый день, но это помогало. Убивало голод на долгие блаженные часы. Так и жил, а потом пришлось привыкать к голоду. Бесконечному, сжирающему внутренности голоду. Не то чтобы он избегал еду, просто ему было противно на неё смотреть. А потом привычка одна приелась, которую за общим столом не повторишь, слишком это извращенно выглядит. Да, и для Стайлза, это стало чем-то интимным. Частью его самого. Он даже помнит, тот момент, когда первый раз повязал тонкую черную ленту себе на глаза. Было страшно. И непонятно. Но из ситуации выходить как-то надо, долго на кофеине и таблетках не протянешь, каким бы ты стойким не был. По началу было действительно сложно, то в нос вилкой тыкнет, то уронит половину содержимого, так и не донеся до рта. Отвратительно конечно. Потом легче стало, привычней. Надевая ленту сразу чувствуешь больше, а кончики пальцев нелепо покалывать начинает. Необъяснимо. Такое самому испытать надо. Это не решила проблему на корню, но с таким ритуалом Стайлз мог быть уверен, что не упадет в голодный обморок, как минимум.

***

В реальность Стилински возвращает неожиданный толчок. Он поворачивается в сторону раздражителя растерянно хлопая ресницами, когда видит перед собой Дерека. — Стайлз, ты будешь есть? — вопрос повисает в воздухе, смешивается с ним, искрится. — Мы как раз собираемся завтракать… Стоп, ты когда пораниться успе… — и взрывается. Парень стряхивает руку Хейла со своего плеча, смотрит остро, почти агрессивно. Скалится озлобленной псиной и на выдохе отвечает. — Я не буду жрать с вами, за этим блядским столом! Засуньте себе в жопу свою гребанную еду! — выходит громко, шумно, невозможно ужасно. Дерек озадачен. Он хмурит брови, сжимает губы в одну, почти идеально ровную линию, и щурит глаза. Стайлз в не себя. Он громко дышит, смотрит снизу-вверх, исподлобья, и не понимает почему он сорвался. Последние дни, Стилински держал себя в руках, почти всегда молчал, но был на радаре. Сидел за общим столом, даже ел, немного правда, больше размазывая еду по тарелке. А ел ли он вообще? Дерек хватает парня за руку, и вытаскивает его на веранду, подальше от любопытных глаз. Стайлз до сих пор дышит рвано, жадно глотает воздух ртом, пытаясь вырваться. Крупно вздрагивает, когда крупная ладонь Дерека приземляется на голову. — Стайлз, успокойся. Давай, — берёт его руку и прикладывает к своей груди. — Раз, два, три… — дышит равномерно, спокойно. Он смотрит на свою ладонь, на груди Дерека, и начинает дышать. Это успокаивает. Для Хейла, эта личная маленькая победа. — Видишь, это не так сложно. — он зарывается в каштановые волосы Стайлза, легонько массирует корни волос подушечками пальцев. Стайлз согласен. Это не так то и сложно. Не так сложно, когда рядом он. — Я… — парень теребит подол своей кофты. — Слушай, я не хотел кричать. Прости. — боится поднять взгляд, утонуть в этих бесконечно добрых изумрудных глазах, поэтому упрямо смотрит на носки своих старых кед. Секунду, какую-то жалкую секунду, он слышит смех, куда-то в макушку. Этого хватает, чтобы его сердце совершило кульбит. — Ничего, ничего. Всё в порядке. Если ты не хочешь есть со всеми, то просто поешь у себя в комнате. — Хейл переходит на более серьезный тон. — Ты не обязан себя заставлять, если не хочешь… — Я, блять, и не хочу! — получается грубее, чем он планировал. — Почему? — голос Дерека такой же мягкий, как и пару мгновений назад. — У тебя какие-то проблемы с этим? Стилински застывает каменным изваянием. Прямо там. Не меняя позиции, не щетинясь. Просто застывает. Он не понимает. Он нихуя не понимает. Откуда он знает? Почему каждый раз, он попадает в яблочко? — Всё… всё настолько очевидно? — поднимает взгляд, влипая в этот блеск изумрудов. Заламывает брови, смотрит, смотрит, и понять не может. — Просто как? Почему каждый раз это ты? Появляешься из ниоткуда, и понимаешь всё… Зачем так? — вцепляется грудки, как в спасительный круг, прямо, как тогда, на крыше. И получается странно. Глаза в глаза. И каждый в своем личном омуте отчаянья. -Потому что, это ты. — мягко оглаживает плечи, поднимает руку по шее, ведет к щеке. Стирает слезу. Нежно. До одури нежно. -Только по этому? Хах… — Стайлз упирается ладонями и отталкивается от Дерека. — Я… я пожалуй пойду в комнату. Можно сегодня я отдохну? И не дожидаясь ответа, уходит. Медленно петляя между кустарниками, ступает по деревянным ступенькам веранды. Скрывается за раздвижной дверью, обхватывает свои плечи в немой попытке утешить себя, думая, что никто не видит. А Хейл, наблюдает и грудой пепла рассыпается. Словно феникс одним днём испепелённый, что больше не воскрес.

***

День не задался с самого утра. День пошел по пизде. И сейчас, он продолжает катится в тартарары. Стайлз, забегает в комнату, точно так же, как и выбегал из неё. С чувством жуткой досады, отвращения к себе, и с подступающим комом панической атаки. Он не до конца понимает, как смог добраться до ванны. Он просто осознал себя уже там. На том самом месте. Там где он содрогался в беззвучной истерике. На холодном кафеле, своего маленького, личного оазиса. И резко, слишком резко, словно, мотоцикл который заносит на повороте, приходит осознание, что жизнь всё-таки — безжалостная мразь. Ведь в эту самую секунду, этот самый байк со всей скорости влетает в грузовик. И на осколки. Мир сыпется на осколки. Последний кусочек, незатронутый отчаяньем, заполняется им по края. Концентрируются, в маленькой комнатке, с серым кафелем, и лаконичной белой ванной. Рушит последнее пристанище, вычеркивает из жизни. Красит черным по черному. — Вот оно как бывает… — задушенный шепот срывается с обветренных губ и глохнет. Растворяется в концентрате. Забывается эхом. И остается только Стайлз. Один. Сломленный мальчик, который слишком долго блуждал в темноте. Настолько долго, что впитал всю в себя. Впитал, оставив лишь пустоту. И оказывается, что так бывает. Бывает, когда белый шум, голые стены и концентрат из отчаянья. Оказывается можно и хуже. Можно резко, и прямо по голове. До звездочек перед глазами. Оказывается можно понять, что всё это время, не жизнь сука, не темнота сплошь и вокруг. Оказывается всё легче. Именно поэтому, он сейчас, на сером кафеле рядом с лаконичной белой ванной. Вот только кафель больше не серый, и ванна больше не белая. Всё рубиновое. Помните? Прямо, как в том романе для 15-х девчонок, где лезвием по венам, и всё вокруг исчезает? Помните? Чтобы, до боли глубоко, но не смертельно? Да? А вот Стилински наплевать. Он, как любопытный ребенок, который разбирает свою игрушку, чтобы узнать, как там всё внутри устроенно. Это же пиздец как занимательно! Первый раз всегда страшно, а потом уже смелее становишься. Рубин впитывается тебе в глаза. Он повсюду. И уже, как-то легче. Как будто так и нужно. Вот так, когда, лежишь в разбитом мире, вокруг осколков своей памяти. А порезы всё глубже. И тебе уже не больно. Когда ещё чуть-чуть и будто найдешь то, что так давно искал. Утешение. Стайлз всю жизнь его ищет. С того самого момента, когда его горячо любимая Клаудия умерла. С того самого момента, когда единственная опора его жизни, его отец, смелый Ноа, умер защищая члена стаи. С того самого момента, когда его друзья — наивные подростки, жаждущие лучшей жизни, без страданий — один за одним, умирали самыми страшными смертями. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он и оглянутся не успел, а перед ним дорога из трупов вымощена. Осколками застелена, как ковром, мол вон как красиво, иди! Ты только смотри, ноги по дороге не сотри. И он идёт. Стирает конечно, до крови, до мяса, до костей. А она всё не кончается. Как в насмешку, продолжает тянутся витиеватыми путями, всё дальше, в глубь, в неизвестность. И сил больше нет. Спать хочется жутко. Стайлз лениво моргает, и поднимает руку. Смотрит, вглядывается, изучает. Думает: а красиво получилось. Роняет руку обратно на кафель. Продолжает пялится в пустоту. Пытается ощутить, нащупать, понять. Думает: наконец-то… ещё чуть-чуть, и всё кончится. Кончится, его бесконечный путь вымощенный трупами. Кончится эта бесконечная скатерть из осколков. Кончится эта бесконечная дорога в никуда. Блаженно прикрывает глаза. В ушах стоит долгожданный белый шум. Улыбается, так, как не улыбался, лет с девяти. Но, почему-то, странное колющие ощущение в области груди, не дает с полна насладится моментом. Он не может классифицировать его. И это пугает. До усрачки пугает. Он ведь хотел, по красивому, без сожалений, без мучений совести… Почему же сейчас творится, что-то не ладное. Фрагмент, за фрагментом, всё складывается в полноценную картину. И он наконец видит. И оказывается можно больнее. Можно осознать, что всё-таки, ему есть кого терять. Вот так нонсенс. А тот кого можно потерять, словно почуяв, что-то неладное тихонько стучит в дверь комнаты. Чертов джентльмен. Со своей этой свирепостью и запахом лесной хвои. Со своими невозможными изумрудными глазами, что привлекают взор не хуже рубина. Такой до мурашек под кожей великолепный. И ведь теперь, действительно есть кого терять. Черт. Пятна перед глазами становятся ярче, и он стискивает зубы, до скрежета, что ещё чуть-чуть, самую малость, и раскрошатся. Стайлз из последних сил пытается подняться на здоровой руке, на вторую надежды нет, она больше похожа на кровавое месиво, нежели на нормальную конечностью. Ползет к двери, падает у самого порога, так и не дотягиваясь до ручки. Блять, он словно герой дешевого бульварного романа. И ведь сейчас похуй на всё быть должно. А нет. Стук становится настойчивее, и голос Дерека громче звучит, будто совсем рядом уже. И не понять, галлюцинации ли это, из-за обильной кровопотери, или реально Дерек его спасать пришёл. Сраные оборотни, как акулы сбегаются на запах крови. Стайлз думает, долго так, основательно. Насколько сейчас он вообще может это сделать. А в голове одно. «Как же я могу тебя спасти?» Чёртов праведный герой. Ладно. Твоя взяла. Кушай не обляпайся пока будешь разгребать моё дерьмо. Один раз. Лишь одна попытка, смотри не упусти свой «счастливый билет», Дерек Хейл. — Я… — говорить удается с трудом, но он не пресекает попыток. — Дерек… я здесь. В ванной. — в горле пересохло, да и зрение шалит выдавая всё больше и больше разноцветных пятен. Если постараться можно все цвета радуги сосчитать. Ему это правда не удается сделать. Кто-то отчаянно хватает его за плечи, и слишком усердно пытается привести в чувства. — Ст… — из звуков доносящихся, словно сквозь толщу воды, удается выудить пару букв. — Стайлз… — ну, что же. Дело за малым. Дерек здесь, и ему уже всё равно. Знает ведь, что засранец всю планету разъебёт, но спасёт его шкуру.

***

Так оно и случается. — Стайлз, ты слышишь? Всё будет хорошо, мы в больнице. Тебе наложили швы, поэтому лишний раз рукой лучше не двигать. — с трудом разлепляет глаза, и о чудеса магии. Он действительно в больнице. — Ты потерял много крови… Стилински поворачивает голову на звук и видит бледное лицо на против. Без понятия зачем, но протягивает руку и оглаживает контур лица, проезжается большим пальцем по скуле. — Эй, хмуроволк, ты чего. Стайлз цел. Смотри. — он смешно трясет здоровой рукой, и подмигивает. — Живее всех живых. Дерек на это не покупается. Хмурится только сильнее, хотя казалось бы… — Ну и зачем? — голос у него тихий-тихий, совсем ему не свойственный. — Зачем ты опять это пытался сделать? — руки в замок сжимает, нервничает. Стайлз невесело хмыкает. Руку опускает обратно на кушетку и смотрит упрямо. — Ты будто сам не знаешь. Он хотел не так. Хотел веселее. Хотел как всегда, с маской клоуна на лице. Словно старый-добрый Стайлз. А Хейл всё сидит. Не двигается, даже не дышит кажется. Головы не поднимает, продолжает смотреть на свои руки. Хмыкает, так же невесело — отзеркаливает повадки. — Знаю. Конечно же знаю. — руки сжимает-разжимает, будто играет. — Но вопросов меньше у меня от этого не становится. — А у меня вот, на один вопрос меньше стало. И это выходит так легко. Словно ничего не значит, но это не так. Слова несут за собой огромную ношу. — Оказывается, мне есть для кого жить, хмуроволк. И потом становится похуй на то, что случится дальше.