all roads lead to you;
7 мая 2017 г., 22:21
— Юнги…
А на заднем плане куча голосов: женских, мужских, неразборчивых; кто-то шепчет, кто-то орет, кто-то предлагает выпить, кто-то явно пытается выпотрошить Хосоку все внутренности, натянуть нервы струнами, сдвинуть его с катушек.
— Ну чего тебе, Хосок? — устало, с неприязнью, а у Чона в горле ком, глаза какие-то внезапно влажные, сердце пополам раскалывается. Такое нечасто случается. Точнее, не случается никогда вообще. Они максимум набухиваются вместе под бренчание Джина на гитаре, а потом спят в обнимку на холодном полу его же квартиры, а вот так вот — никогда.
— Три часа ночи ведь, Юнги, — Хосок говорит осторожно, потому что не уверен, как Юнги настроен. Если он оступится в словах, вполне вероятно, что нарвется на мат, сброшенный звонок и сам только расстроится, потому что Юнги вряд ли уже потом вспомнит.
— И? — Хосок слышит чужие голоса слишком отчетливо. Они зовут Юнги, уговаривают, а Чон даже не может за него уцепиться, дернуть на себя, не пускать, потому что Юнги где-то там, в сигаретном дыму и въедающемся запахе перегара, а Хосок здесь, сидит на темной кухне, откинувшись на стену, и все равно ждет, пока распахнется входная дверь. Не важно когда, не важно каким Юнги — пьяным, злым, вполне себе адекватным, — главное только, чтобы распахнулась.
— Я переживаю, — не говорит «с ума схожу», что было бы ближе к правде, потому что Юнги все еще готов плеваться ядом, а Хосок все еще не готов смиренно терпеть плевки.
— Ты как мамочка, Хосок, это бесит, — фыркает, а потом смеется над чьим-то комплиментом, и Хосок внезапно дергается — а если пьянка еще даже не предел? А если он изменит? Потому что раз уж идти в разгул, то по полной, да? Что тогда делать? Он сможет его простить, принять обратно? Чон с ужасом понимает, что да, сможет, пугается собственных мыслей, встряхивает головой, отгоняя.
— Ты скоро приедешь? — скребет ногтями коленку, закусывает губу и больше всего на свете надеется на «да», а в ответ получает только «не знаю». Он Юнги не узнает, оттого еще страшнее: Бог знает, что будет делать вот такой вот Мин, на что он готов, когда ему крышу сносит.
— Я тебя жду, Юнги.
— Ложись спать, — и сбрасывает трубку. Хосок еще долго держит телефон у уха, и позвоночник неприятно покалывает чувство, что Юнги не то что от звонка отключился, Юнги отключился от него, Хосока, и вообще целого мира.
Хосок мальчик послушный, у него такая репутация еще с детского сада, и потому он идет спать. У входной двери, привалившись к стене, сидя на полу с телефоном в руках. Хосок вообще на все готов: на то, что Юнги позвонит, попросит приехать и он помчится за ним на другой конец города, иначе и быть не может, на то, что тот ввалится с другим мужиком, на то, что он припрется в щепочки бухой. Хосоку глубоко похрен, ему главное, чтобы Юнги оказался дома, а с остальным они потом разберутся, он не сомневается.
Он не сверхопекающий бойфренд, они вообще друг другу дают полную свободу ровно до того момента, пока дело не касается других парней, девушек, потому что тут они готовы уже друг в друга вгрызаться, потому что любят, потому что всегда только они вдвоем — по-другому быть не может. Хосоку не жалко, Хосок даже не против — пусть Юнги бухает, просто когда он предварительно хлопает дверью после какой-то абсолютно бессмысленной ссоры и несколько часов игнорирует звонки, у Хосока на сердце кто-то скребет. Возможно, стыд за то, что он не был мудрее, что не свел все на нет, когда еще был шанс, что позволил вспыльчивости Юнги взять над ним вверх, позволил его Юнги стать не_его_Юнги, уйти, не вернуться.
Звякают ключи, открывается дверь, хлопает, а после Хосок чувствует только тяжесть тела на своем. Приятную, знакомую, такую, которую не спутаешь, даже если очень захочешь.
— Я мудак, — слышит шепот в самое ухо, когда холодные ладони оказываются у него под футболкой.
— Конкретный уебок, — соглашается. Губы жмутся в уголок его, потом куда-то под ухом, а дальше Хосок уже не разбирает куда именно, потому что жмутся они везде, где достают.
— Я тебе разрешаю меня бросить, — Юнги немножко пьяный, совсем едва заметно, но Хосоку все еще глубоко похрен, потому что он рядом, прижимается к нему, сидя на полу, даже крепче, чем обычно. — Блять, нет, не разрешаю. Не бросай меня. Пожалуйста.
Хосок отстраняется настолько, насколько Юнги позволяет, а это едва-едва, заглядывает тому в слегка помутневшие глаза, проводит рукой по чужим волосам, улыбается:
— Не брошу. Но ты мудак.
— Я тебя люблю, — Юнги подается вперед, впечатывается губами в хосоковы, целует мягко, совсем аккуратно, держа руку на чужой шее, и шепчет «люблю, люблю, люблю» без остановки. Он холодный после улицы, но Хосок покрывается мурашками вовсе не поэтому.
— Не позволяй мне больше уходить, Хосок, ни за что не позволяй, — перемещает поцелуи на шею, на ключицы, потом снова на губы, водя ладонями по хосоковым бокам, спине, животу, оглаживает, хочет быть как можно ближе.
— Хорошо, — Хосок улыбается в поцелуй, охает едва слышно, когда Юнги вздергивает его вверх и тащит в сторону спальни.
