everything i can't be is everything you should be;

Кто-то в толпе хватается за его руки — резко, быстро, наверное — неосознанно. Юнги — с красными ушами, в теплых-теплых варежках по чужому настоянию, с блестящими глазами — хмурится только, дернувшись для оглядки. Еще два удара — и ему срочно надо поцеловать Хосока, а то вдруг правда: как встретишь, так и проведешь. Юнги судьбу испытывать не хочет, Юнги хочет вот так вот: рядом, с улыбкой — достаточно одной, не его. Хлопок — рано, у него впереди точно еще удар, — секунда, в которую мир — чудесатее некуда, хосоков кончик носа — безбожно порозовевший и напрашивающийся на касания, а он все еще он. Секунда. Последняя. Все катится кубарем — и пусть, кажется Юнги, пусть, потому что у него впереди — удар, у него впереди — поцелуй на нью-йоркской Таймс Сквер и целая жизнь. Все катится, вертится, вопит надрывно, перед глазами размытое — он ведь в линзах, неужто выпали, — с небес прямо на него — цветастые осколки, он сам — в чужие руки — ресницы почему-то мокрые, кажется, снег, — и оглядываться тяжело, как сквозь толщу воды, но кто-кто кричит. Кто-то кричит — призывом, слезно, умоляюще, — и Юнги рвется из чьей-то хватки, дергается и просит, просит пустить, пока не понимает, что орет он сам. Пятнадцатичасовой перелет обратно. Бортпроводница — красные губы, сожалеющий — хочется выплеснуть стакан с водой и антибиотиками — взгляд. Взгляд здесь, взгляд там — когда идут мимо, перегибаются через сиденья, когда будто даже не смотрят. После — родные — по воспоминаниям — стены. Большая, уютная — все по ним же — квартира в Инсадоне. Застывший в проходе сосед, не поддающаяся дверь — пихает ключи в руки, непрогретый пол. Хосок говорит наконец-то мы дома. Юнги с порога сожги, нахуй, рояль, потому что если не ты, то я, и себя вместе с ним, но последнее с губ не срывается. Закрывается в ванной — новенькая баночка снотворного открывается только зубами, таблетки — градом по кафелю, Хосок в дверном проеме — поджатыми губами и руками вокруг него всего Дома только Хосок. — Какого хуя он все еще здесь? — Чтобы ты играл. — Обязательно. Скажи только как, и я мигом. — Руками, Юнги. — Рукой. Она у меня одна. Показать? — Я вижу. — И я вижу, Хосок. И чувствую тоже я. Выбрось. — Юнги-я… — Сегодня же. Юнги теряет руку, музыку и себя. Ничего примечательного. Новый год, поцелуй — по традиции, ночь в постели отеля в Сохо — Хосок так планировал. Купил билеты в начале декабря, запихал в карман джинсов — торопился, — и не вспоминал, пока Юнги — в снегу и новой шапке — не притащил елку. Какую-то облезлую, едва ли зеленую, но так гордился, что Хосок предложил вместо гирлянды ты будешь. У них ее не нашлось — как и половины всех вещей после переезда, — и поэтому Юнги был. Улыбался, жмурился от яркого света по утрам, вешал стеклянные шарики на дерево, которое жизнь явно потаскала, и светился ярче, чем если бы они навешали цветастые электрические лампочки, которые Хосок вообще-то любит, но не так, как Юнги. Утром после Рождества — бортпроводница с красными губами, крашеная макушка Юнги на плече, спящие пассажиры — они в самолете, впереди — пятнадцатичасовой перелет, позади — мамы в праздничной истерии куда вы, куда же вы, почему вы не хотите отпраздновать с нами? Они хорошие сыновья, но у Хосока бронь, фантомное ощущение кожи Юнги на кончиках пальцев и сам Юнги, который на неделю — только в его руках. Хосок не видит. Хосок смотрит на часы, загибает зачем-то пальцы и ждет. Они тут второй раз — но называют традицией, — и Юнги второй раз сосредоточенный, хмурый — а вдруг не успею, — где-то почти на поверхности — счастливый. Хосок не видит. Руки Юнги на миг в чужих, может — наоборот, но Юнги не обращает внимания, внимание приковано к чужим губам и секундной стрелке, которая еще две секунды — и поцелуй. Хосок не видит. Хосок слышит и ничего не осознает — ни себя, ни вопли, ни мир. Хосок оборачивается, смотрит, а он — у него под носом. Он — красные уши, теплые варежки, блестящие глаза и кровавые лоскутки вместо кисти. Кричит — сердце упало и не бьется — и оглядывается. Рыдает, орет и падает, падает, падает. Хосок — вместе с ним. Руки нет, рояля нет и Юнги больше тоже — нет. Он прячется по комнатам, углам, между слов и в хосоковом плейлисте. Его нет, и Хосок стелет себе на диване, потому что-то, что осталось не подпускает и не делит ни с кем себя. У того, что осталось, болит — сильно и без остановок, — но болеть, на самом-то деле, нечему. То, что осталось, сжимает рукой простыни — что-то внутри помнит, какие они на ощупь, — и не мнет. То, что осталось, кровоточит повсеместно и не зовет не помощь. Хосок приходит на помощь сам. — Кровать заправь. Перед глазами потолок — какой-то слишком белый, — Юнги не знает, как учудил его когда-то выбрать. — Ты оглох вдобавок? Нет, правда, потолок — кошмар, с этим надо что-то делать. — Я тебе втащу щас. Склоняется над ним. В зубах — щетка, в глазах — не гляди так, я же сказал, что втащу. — Я вообще-то… — Инвалид? Калека? Дальше что? — Я, блять, не могу заправить ебучую кровать. — Все ты можешь. Я тебя не тороплю, но я уже не успеваю. Привычкой целует в уголок губ, тепло и приятно, и уходит. Вечером — заправленная кровать и странная разметка на потолке. Ложится рядом сам. Его не зовут, гонят — всего одна попытка, — и он лезет под одеяло, мягкое и большое, потому что на двоих. Потому что чтобы с Юнги. Руками под майку — по позвоночнику, бокам и ребрам, по тазовым косточкам и ямочкам на пояснице, куда только он, где только ему. Юнги в ответ льнет, ластится, и жмется в шею, всхлипывая. Тянет руки, несмело и как будто впервые, тянет и отдергивает, потому что некрасиво. Потому что вместо кисти — уродливая культя, а под боком — самый красивый в мире Хосок, который заслуживает большего. И который так не считает, потому что большее вот тут, рядом с ним — свое, жмется и отзывается, а потому тянет ближе, за руки, и целует. Всю ночь. — Ты же знаешь, что мы можем вернуть рояль. — Я не хочу. — Ты играешь в Smule под одеялом. — Это от скуки. Не доебывайся. — Юнги, мы можем вернуть рояль. — Ты, блять… — Просто вернуть. Посмотришь — решишь. — Что решу? Играть я не могу. — Сможешь. — Я хочу свой. — Он в гараже. — Ну ты и мудак. Юнги ходит вокруг да около. Долго — гладит украдкой, поглядывает с дивана, почти срывается, чтобы поднять крышку — решается. Музыка была рядом дольше Хосока, музыка была рядом, когда без денег и в маленькой комнатке в общежитии, но Хосок был рядом, когда рядом не было ее. И ради него — так он себе говорит — Юнги садится за рояль. У него из-под пальцев — «Апассионата». Несмелая, робкая и далекая от оригинала, но Хосок ее узнает, узнает и слушает, застыв в дверном проеме. Ему хочется разрыдаться, накинуться на Юнги с поцелуями везде, куда дотянется, но он только стоит, замерев, и музыка — Юнги ошибается, разочарованно и болезненно выдыхает — ласкает все его нутро. Ласкает любовь к этому мужчине за роялем, которой нет конца. Поднимает взгляд через много-много секунд после того, как заканчивает. Нерешительно, зная, что столкнется с чужим, и не зная, что в нем увидит. Поднимает и ждет, так и зажав пальцем последнюю клавишу, а Хосок смеется — счастливо и так, что полы уже не непрогретые, что кровать — снова на двоих, что то, что осталось, теперь снова то, что было всегда, так, что, может и нет руки, но снова есть музыка и он сам. — Хосок? — А? — Я тебя люблю. Спасибо. — И я тебя люблю.