everything i can't be is everything you should be;

Все началось с того, что Чонгук сказал: «Давайте попробуем егермейстер», а кончилось, кажется, в ногах у священника в какой-то часовне, в которую он точно ехать не соглашался. Вроде бы. Юнги так думает (а вообще — надеется). Надеется, что дальше этих ног он не ушел, отрубился, а потом его в каком-нибудь симпатичненьком мустанге прикатили в отель. Можно даже не в мустанге и не в отель, можно волоком на скамеечку в каком-нибудь парке, главное — подальше от всяких священников и каких-то там клятв. Надеется, что ничего после не было. Егермейстер, казино, ноги — классика жанра, больше ничего не надо, выпишите чек, я попозже оплачу, до свидания. Юнги так помнит — и больше вспоминать ничего не хочет. — Утречко, муженек. Ха-ха, плюс балл за каламбур, минус пятьдесят за то, что уебан. Дергается, слетает на пол в ворохе простыней прямо на задницу — он вроде даже не на скамейке в парке — больно адово, и Юнги говорит об этом вслух, но не зацензурено, а очень даже красноречиво и откровенно, чтобы Чонгук прямо наверняка почувствовал, насколько больно. На сайте было указано, что кровать-то трехспальная, вот это Юнги точно помнит, как и то, насколько тяжело было протягивать кредитку, чтобы оплатить номер. — Дай Бог не твой. Пытается выпутаться ровно до того момента, пока не осознает, что голый — ну не то чтобы совсем, стыд-то у него есть — в целом одном носке, без дырки даже, что Чонгук с телефоном сидит в кресле с телефоном в лапищах и будто так невзначай на Юнги его направляет, словно не фоткает вовсе, а удобно просто вот так вот ленту в твиттере листать, изогнувшись совершенно несоответствующе человеческой анатомии. Хотя ладно, Чонгук не человек, он уебан, а кто знает, как там у них все устроено. — Дал Бог, не мой. Юнги поднимается, обмотанный в простыню, весь такой убитый похмельем и в одном носке, и вот зря все-таки «Дворцом Цезаря», а не «Дворцом Юнги» назвали, Мин Юнги потому что не менее классный — класснее, — чем какой-то там Юлий, который три дела за раз и а ну, галлы, идите сюда. Чонгук покруче этих чуваков будет, а терпеть этого пиздюка, едва ли удерживать простыночку на заднице и выглядеть божественно хорошо — Юнги уверен - с такого похмелища тоже не каждый сможет. Юлий вот вряд ли мог. — Слушай, переэкранизация «Мальчишника в Вегасе» закончилась, когда ты вчера с ликера облевался, поэтому шуруй над бойфрендом своим шути, я тебе даже денег на кольцо дам, съеби только, — Юнги кидает бумажник, удачно оказавшийся на полу, в Чонгука и ждет. С моря погоды, походу, потому что Чон Чонгук не рыпается, только вытаскивает деньги и ухмыляется поганенько, поглядывая то на Юнги, то куда-то за него. — Лучше свое дай, — Чонгук кивает куда-то на Юнги, пихает деньги себе в задний карман, приподняв задницу, и, кажется, это лучший день в его жизни. Он в Вегасе, убухавшийся и уже протрезвевший, Юнги вполне себе сходит за кудахчущую курицу, а для полного счастья не хватает только тигра и Майка Тайсона — Чонгук даже не уверен, что не попросил бы автограф на груди. Мин Юнги — передернувшийся, с ужасом (явно не только с ним) подступающим к горлу — смотрит на собственную руку и нескончаемо хочет впечатать ее в ухмылочку Чонгука, но отвлекается на потрепанную макушку Джина в дверном проеме: — Младенца в шкафу нет? — Нет, я проверил, — Чонгук звучит… расстроенно? Нет, он — правда, честно, серьезно, без переигрываний — напрашивается. — Ах вы жалкие наивные рабы современного кинематографа, — Юнги подхватывает простынь и, не церемонясь, захлопывает дверь, вдарив, кажется, Джину в лоб. В красивый сокджинов лоб, за который еще получит, но это будет позже, когда от него, Юнги, получит другой лоб, чонгуковский. — Ты про какое кольцо чирикаешь, алло? — Юнги смотрит прямо в подернутые похмельной дымкой глаза, щурится и ждет. Ждет, когда этот сбежавший с голубого — голубее просто некуда — огонька свернет свою юмористическую лавочку и откатит отсюда куда подальше, желательно — туда, где киношек этих своих пересмотрел, что аж бредит теперь. И не возвращается пусть. — Которое ты вчера себе на палец надел, — а куда он еще себе его надеть-то мог, а, Чон Чонгук? — Дай угадаю: я на стриптизерше женился? — Ну, я не знаю, чем там твой парень помышляет в свободное от работы время. Вообще, двигается он вполне себе сексуально, так что… Но Юнги уже кидает в Чонгука джинсами — кажется, собственными, — которые подобрал с пола — нет бы на себя надеть, но это он понимает, когда они уже прилетают в чонгукову рожу, и тот не успевает договорить. — Ну и где оно тогда, по-твоему? Юнги считает, что его уже можно причислять к лику святых. Со всеми фанфарами, поклонами в ноги и почестями, потому что только святой вытерпит вот эти вот закидоны человека, который хочет, чтоб любовь как в «Дневнике памяти», поездка за продуктами как «Форсаж» и, судя по всему, безобидная — до поры до времени — поездка в Вегас по работе вылилась в «Мальчишник в Вегасе». — Зацени хосокову ручку, — Чонгук машет рукой за спину Юнги, и Юнги оборачивается на спящую тушку Хосока, не менее голую и намного менее прикрытую, чем его. И все бы ничего, потому что чего он там не видел, но Чонгук там не видел ничего и видеть не должен, и потому Юнги набрасывает на Хосока одеяло и тянется к левой руке. Не то что бы он Чон Чонгуку верил — они же с Хосоком люди взрослые и адекватные, — но он вот сейчас ткнет обалденными длинными пальцами своего парня мелкому в рожу, и тот отвалит, убедившись, что ликер ему вчера хорошенько вдарил. И вышел потом тоже хорошенько. Но этого — мироздание пошатнулось — не случается. У Хосока на безымянном пальце левой руки два обручальных кольца все еще с ценниками, но голова у Юнги кружится вовсе не от пятизначных чисел. — Ты ему свое надел, сказал, что Хосок достоин всех колец мира. Хосок, несомненно, достоин, но… Пиздец. Юнги смотрит в глаза напротив — выглядывает, хочет найти — ну хоть что-то. Сожаление, радость, шок, но Хосок только вздергивает уголок губ вверх и не отводит взгляд, выжидая чего-нибудь — сожаление, радость, шок. Их за столом четверо: Юнги, Хосок, Чонгук и повисшее «Что ты об этом думаешь?». Он, Юнги, об этом думает очень много, но это очень много не складывается ни в одну эмоцию, ни в одно предложение, ни в одну реакцию. У него в руке — чужая, теплая и привычная, все еще с двумя кольцами на безымянном пальце — уже без ценников, в глазах — отражение чужих, совершенно смиренных и спокойных. — Это всего лишь свадьба в Вегасе, — шепчет Хосок, но отчего-то Юнги ему не верит. Еще не знает, что просто не хочет. — Косарь не наших — и уже не очень, — отзывается Чонгук и лезет в задний карман джинсов, Юнги надеется — за его спиженными деньгами, но он достает бумажку, сложенную дважды, расправляет и двигает к Юнги, как-то немного неловко улыбаясь. Красивым шрифтом — «Свидетельство о браке», неправильно — ему кажется — греющим душу — «были связаны узами брака». Хосок тянет ладошку, и с особой внезапной аккуратностью — на грани с нежностью — берет в руку — другой все еще не выпуская юнгину — и бегает глазами по строчкам. — На территории соединенных штатов ваш брак законен, — добавляет Чонгук, и вот это уже почему-то точно не кажется «всего лишь свадьбой в Вегасе». У него, Юнги, есть муж, самый настоящий, по всем документам и — наверное, Юнги не помнит — данными клятвами. Ему, Юнги, почему-то страшно до одури, будто это что-то меняет, будто он собирался хоть когда-то делить себя, свою жизнь и постель с кем-то, кроме Хосока. Только разве что в самых страшных ночных кошмарах. — И мы можем развестись? — Хосок поднимает взгляд на Чонгука, а Юнги своим — шокированным и внезапно озлобленным — впивается в него. То есть он НАСТОЛЬКО хреновый муж, что они женаты дай бог 12 часов, а с ним уже хотят развестись? А мама, помнится, говорила, что если он так и будет себя продолжать вести, как он, вообще-то, себя всегда ведет, то с ним никто в браке дольше месяца не побудет. Юнги не верил, но, кажется, все-таки всем мамам свойственно своих детей нахваливать и переоценивать. — В смысле развестись? — Чонгук выдергивает из его рук свидетельство и пихает обратно в карман, будто защищая. — Вам выпал шанс пожениться, вы им воспользовались, а теперь разводитесь? Вы с хеном любите друг друга, блять! Чонгук — на грани — ударяет по столу, вскакивая, и глаза у него — краснющие, бешеные, и Юнги невольно даже передергивается. Хосок выдерживает стойко: — Спасибо, Чонгук, мы с хеном знаем. — И че тогда не так? — Юнги хочет сказать как у тебя все просто, Чонгук, но на подкорке осознает — у Чонгука все правильно, логично, а потому и просто. Потому что истина кажется всегда такой далекой лишь потому, что находится под самым носом. — Мы были пьяные, Юнги ничего не помнит, — он не говорит «мы ничего не помним», и Юнги хочется одновременно прописать ему по роже и обнять так, чтобы у них обоих кости захрустели. — Замуж так выходить нельзя. — Да вы трезвые еще пять лет бы ломались, — отмахивается Чонгук, единственный — вообще, на самом деле, не единственный — уверенный в том, что-то, что произошло вчера, вполне имело место быть. И должно было быть. — Это ведь ничего не меняет, — отзывается вдруг Юнги, глядя Хосоку прямо в глаза. — И ни к чему не обязывает. По крайней мере к тому, чего мы никогда не делали. — Это брак, Юнги, даже если и на территории другой страны, — Хосок запредельно грустно хмыкает, жуя нижнюю губу, и Юнги знает, о чем он думает, потому что знает Хосока, потому что он даже пьяный не согласился бы выйти ни за кого, кроме него, потому что это было не зря. Они обсуждали это — брак и семью — тысячи раз — лежа в постели, в гостиной ночью, когда выпадал шанс побыть наедине, в бесконечных перелетах и поездах, только это все казалось таким далеким, будто им нужно прожить еще целую жизнь до того момента, пока это случится. Но Юнги предвкушал, и понимал, что не один, по блеску в чужих глазах. — Чонгук, свали ненадолго, — Юнги машет рукой в сторону двери, и Чонгук слушается, кинув напоследок я надеюсь, вы не идиоты, идиоты. — И чего ты его выгнал? Он один знает, куда звонить, ехать и что делать, — Хосок тяжело вздыхает, крутит на пальце кольца — видимо, неосознанно, — и Юнги даже кажется, что глаза у него на мокром месте. — Ты правда этого хочешь? — Юнги теряется. В себе, в словах, потому что он — шок, страх и не до конца пришедшее осознание — знает, что нет. Если Хосок скажет что да, Юнги, я дохрена сильно хочу с тобой развестись, он согласится, только кто знает, что будет дальше? Разве это ли не цель — найти того, с кем хочется навсегда и официально, с кем бесполезная бумажечка все равно имеет значение, даже если ее смяли в два раза и запихали в чужой карман? — Я проснулся 20 минут назад, узнал, что вышел замуж — в Вегасе, Юнги, в Вегасе! — и ты еще смотришь на меня такими глазами, будто хуже события в мире не могло произойти, поэтому да, да, я не хочу, чтобы все было так вот, — Хосок поджимает губы, смотрит исподлобья и с сожалением, с разочарованием, сведя брови. — Надень мне гребанное кольцо, Чон Хосок, — Юнги протягивает левую ладонь, кусает губу и ждет. Хосок достоин, конечно, всех колец мира, но ему, Юнги, тоже бы не помешало одно. — Ты не обязан этого хотеть. — Я хочу. Это вообще хрен знает что вчера было, Хосок, я даже уверен, что Чонгук это все подстроил, потому что сам замуж выйти не мог, но пусть будет так, потому что я, блять, люблю тебя, и это не изменится, поэтому если ты тоже хочешь, то давай, — не выдерживая, Юнги хватает хосокову руку, стягивает кольцо и кладет между ними, в надежде, что его поднимут чужие пальцы. — Что давай? — Давай будем замужем, Хосок, — Юнги вообще-то немножко неловко, он улыбается –кажется, что скалится, — и ему так страшно, будто он впервые объясняется Хосоку в чувствах –хотя откуда ему помнить, каково это, если он и тогда был бухой. — Хрен пойми что остальным говорить, — причитает Хосок, поддевая пальцем кольцо со стола — руки трясутся — и давит улыбку. — И хрен знает, что дальше будет. — Дальше и разберемся. — Ты все-таки согласен быть моим мужем, а, Мин Юнги? — Хосок подносит кольцо к чужому пальцу и надевает, не дожидаясь ответа, потому что он его уже знает. И Юнги знает. Уже несколько лет. — Ага, Чон Хосок, — и Юнги перегибается через стол, впечатываясь в чужие губы, и больше лыбится, нежели целует. Получается мокро, с ударами зубов о зубы, но счастливо и знакомо, потому что ничего не изменилось, потому что пусть теперь у них и есть важная бумажка, но они друг у друга были всегда. Они поженились — во второй раз — в номере отеля, за дурацким столом и полуодетыми, с рукой в руке и с клятвами — не произнесенными вслух, — под вопли и хлопки по ту сторону двери, и пусть без тигра и Майка Тайсона, но так, чтобы навсегда друг у друга в сердце. — Чонгук? — Чего опять, хен? — Спасибо.