everything i can't be is everything you should be;

У Юнги сегодня — «Застрял любви». Как и вчера, как и две недели назад, как и он сам. У Хосока — он, правда, не знает — тоже. Он пишет: «Я приду? Посмотрим кинцо», а ответ уже не читает — все равно всегда один и тот же — можно не тратить буквы, себя, секунды, но Юнги щелкает пальцами по экрану, потому что если не — вдруг не приедет, вдруг оставит — все равно оставит, но так — чуточку позже, чуточку теплее, совсем немного не_так_одиноко. Кино у них всегда одно: и на экране — «нет, хен, я этот фильм еще не видел», и Юнги скребет ногтями коленку — правильно, Хосок, ты смотрел, но не видел — ни экран, ни меня, ни то, что там дальше, что после, и в жизни тоже одно — «конечно, давай его посмотрим», и пальцы по шее, плечам, лопаткам, пока наконец ни в штанах, пока Юнги — уязвимый и уязвленный — ни под ним, раскрасневшийся и какой-то мертвенно бледный, потому что Юнги — в отличие от Хосока — прекрасно знает, что там после — и с кино, и с ним. У Юнги сегодня — по всему телу чужие руки. Как и вчера, как и два года назад, как и хочется — только вот не совсем так. Хосок — его, улыбка от уха до уха, поспешные прелюдии, никакого зрительного контакта, — прикосновения — чужие, далекие, словно и не для него, словно если бы можно было без них — Хосок бы даже не уходил. Целует — вынужденно, руки на бедрах — Юнги скулит и просит, рваные стоны и такие же рваные прощания, а потом Юнги — комочек человеческой плоти на ледяной постели, простынь в кулаках и Хосок на теле — синяками, засосами и кончиками пальцев — в воспоминаниях. Юнги досматривает — от себя не сбежишь: и то, что в телевизоре, и то, что в его спальне — жизни — с ним в главной роли. У Юнги завтра ничем не отличное от сегодня, у него завтра тоже — Хосок — его, касания — чужие, у него завтра кино, просмотренное четырнадцать раз, и не увиденное Хосоком юбилейное ни разу. У него завтра — он один, трясущийся в постели, ожидающий: «Спасибо, хен, до завтра». У него завтра снова куча оправданий — не себе, — и снова заглушенное и зарытое глубоко в ворохе простыней «прекращай это». Он хочет, чтобы они вдвоем — с трепетом, а получает только быстро, дежурно и чтобы снять напряжение, и соглашается, соглашается, потому что большего не предлагают, потому что если откажется, то ни взглядов, ни смайликов в сообщениях, ни запаха на подушках. Хосок дает исключительно мало, но как раз достаточно, чтобы поддерживать жизнь — в Юнги и между ними. — Я вчера фильм классный видел. — Какой? — «Застрял в любви». Там, правда, субтитры отставали, но… Юнги ломается, раскалывается и осыпается на пол бесформенной кучей чувств, подавленной истерики и задушенной теплоты. Юнги ломается, и никто не слышит треска. «Я приду? Посмотрим кинцо» «Конечно, жду. Нет, я занят» Юнги дверь не открывает. По ту сторону — «пожалуйста, хен, пожалуйста». — Ты две недели трубку не брал. — Занят был. — Двадцать четыре часа в сутки? — Ага. — Что-то случилось? — Да. — Что? — А ты сам не догадываешься, Хосок-а? Хосок-а не догадывается, не догадывается и не догадывается еще сильнее, пока не осознает в баре где-то в промежутках сознания, что под Эллиота Смита у Юнги кожа кажется еще мягче. Юнги сдается, потому что дверь бьют ногами, а дверь — дорогая, хорошая, жалко. И себя тоже — жалко, хоть не дорогой и не шибко хороший. Юнги сдается, и снова в чужих руках, поддающийся и отдающийся. Хосоку, думает, видимо очень приспичило, и ничего не спрашивает — раздевается и лезет за поцелуем сам — потерпи, Чон Хосок, я же терплю. Бесчувственное послевкусие не горчит, и Юнги неприятно колет в затылке — свыкся. Он податливый, разомлевший, предлагающий — и надеющийся, что возьмут — всего себя, и Хосок берет, не сомневаясь, берет всю ночь с поцелуями по всей спине, с мягкими касаниями и шепотом на ушко. Берет и отдает — отдается, — до самого рассвета. Падает рядом — тяжелое дыхание, мокрые волосы, опухшие губы, — и Юнги потряхивает — пора. У Хосока впереди — целый день, который он проживет, а у Юнги день в десять раз длиннее — он его прождет. Юнги лежит — ставший внезапно в разы меньше, — не шевелится и не вполне уверен, что дышит. По классике жанра — какого-то извращенного, — пора, но Хосок не сдвигается с места. Юнги кусает губу и знает — дернись он, Хосок внезапно словит реальность и уйдет, а ему так нужно, чтобы хотя бы еще секундочку. Чтобы дыхание в плечо и соприкосновение кончиками пальцем — едва-едва. У них такое впервые — и интимнее этого, кажется, они не заходили. Хосок двигается, и Юнги почти порывается — повернуться, схватить его, прижать к себе, умолять остаться, — но он знает — пора. И знает, что никто не давал ему права задерживать, потому что- вопреки самоубеждению — Хосок — не его. Это только он — Хосока. — Спи, — шепот в затылок, рука на бедре — гладит, — и Юнги не смеет даже мурашками покрыться. Он засыпает рядом с Хосоком, в теплой иллюзии, что проснется с ним же, и потом проведет всю жизнь, засыпая и просыпаясь рядом. Юнги сразу понимает, что это не сон. Сон был другой, не такой теплый и приятный, как Хосок, водящий едва ощутимо кончиками пальцев по его плечу. Он улыбается — заспанно, — и эта улыбка — Юнги понимает — причина для существования. Эта улыбка — признание. Обещание. — Я понял все, Юнги, — шепчет, склоняясь. — Прости меня. — Хосок-а… — Прости меня, — целует в уголок губ, потом — в сами губы, мягко и нежно, так, что подрагивающие ресницы щекочут чужие веки. Юнги обмирает весь, пугается жутко и не знает, как он будет жить дальше, когда за Хосоком закроется дверь, а потом опять «Я приду? Посмотрим кинцо». Не будет. — Я не приду больше, — конечно, он не придет. Потому что Хосок тоже знает — пора прекращать. Только вот Юнги знает, и все равно не, а Хосок — действует. — Потому что не уйду, Юнги, — целует, целует, целует — в щеки, в веки, за ушком, в подбородок. — Я набегался, а тут кровать большая и ты и вообще я люблю тебя, наверное, Юнги. А Юнги уже подается вверх и целует — отдает все, что у него есть, — целует с нажимом, запуская пальцы в волосы на хосоковом затылке, прижимает ближе и пытается не улыбаться. Он едва ли на грани с реальностью. У Хосока — Юнги. У Хосока теперь всегда — завтраки, утренние поцелуи и совместный душ. У Хосока теперь — дом. Потому что Хосок — тоже — застрял.