Должники и Коллекторы

Люциус в оцепенении и ужасе наблюдал за тем, как истекающее кровью тело девушки рухнуло на пол. Парализованный страхом он смотрел на её обмякшее, неподвижное тело, желая, надеясь, что Гермиона подаст хоть какой-нибудь признак жизни. Но она не двигалась, даже рефлекторно не шевелила пальцами. Гермиона просто лежала там с закрытыми глазами, её милое лицо было испещрено этими проклятыми ранами, из которых струилась кровь. Почувствовав, как что-то ударилось о его колени, Люциус очнулся от оцепенения. Он кинул вниз растерянный взгляд и увидел пузырёк с мутно-коричневой жидкостью. — Ты знаешь, что делать, — прошелестел шелковистый голос. Голос, который он слишком хорошо знал. Ярость, огненно-горячая и живая, охватила Люциуса. Выйдя из состояния шока, он вскочил на ноги, и пузырёк, кувыркаясь, со стуком упал на пол. Когда Малфой направил палочку на Снейпа, рыча от злости на своего когда-то лучшего друга, Авада Кедавра вертелась на кончике его языка. Обсидиановые глаза Снейпа отразили минутное удивление, он явно заинтересовался ответом Люциуса, прежде чем спокойно повторить: — Ты знаешь, что делать. — Круцио! — прорычал Люциус в ответ, но Северус Снейп растворился в рывке аппарации прежде, чем проклятие Люциуса настигло его. *** Люциус с помощью Марии быстро, но осторожно снял остатки одежды и нижнего белья с Гермионы. Сотни рваных ран перечёркивали её хрупкое маленькое тело от груди до бёдер, кровь непрерывно текла, превращаясь в алые ручейки. Испытывая стойкое отвращение к красной жидкости, покрывающей тело девушки, Люциус поднял палочку Марии и отвернулся от поверженной Гермионы. Обычно он не испытывал дискомфорта при виде крови. Многие годы, проведённые на службе у Тёмного Лорда, приучили его к различным стычкам и столкновениям, в которых легко было пролить эту драгоценную, жизненно важную жидкость. Люциус просто не мог вынести вида её крови. Это… причиняло ему боль, — признался Малфой сам себе. И это чрезвычайно разозлило его. Он злился на себя. На Волдеморта. Волдеморт. Люциус почувствовал толику свободы, произнося это имя. Всё это время он называл Тома Реддла только Тёмным Лордом. Никогда больше. Он устал от рабского подчинения этому мерзкому имени даже после дезертирства. Волдеморт. Так звали ублюдка, убившего его жену, державшего в плену сына, и хозяина руки, убившей девушку. Даже сейчас она вполне может повторить участь его покойной жены… Люциус отбросил эту мысль. Он не хотел думать о том, что потерял Гермиону. Гневно, эгоистично он считал, что её уход от него должен быть сыгран на его условиях; когда он устанет от неё и захочет избавиться. Как она посмела, эта своенравная, безрассудная, решительная девица, так быстро проникнуть в его жизнь? Как она посмела обласкать его своими дарящими прощение руками, тёплыми словами и своей яркой, открытой душой, а затем бросить его, когда он только-только свыкся с этим, впуская девушку в свою зону комфорта? Как она посмела показать ему свет, а затем бросить на растерзание псам тьмы? Как она посмела? Определённо он был зол на неё. Он приказал ей не следовать за ним, и она слепо ослушалась его. Вбежав на полной скорости, она оттолкнула его от опасности и пожертвовала собой ради судьбы, предназначенной для него самого. Боже Правый! Что было не так с этими глупыми мужественными гриффиндорцами? Почему они очертя голову бросались наперерез опасности первыми, прежде чем остановиться и посмотреть? И почему она спасла его? Почему она была так непреклонна в том, чтобы крепче привязать его к себе постоянными Обетами Долгоденствия? Теперь он был втройне привязан к ней, а учитывая последнее спасение, Люциус даже не был уверен, что сможет отплатить ей. Грязнокровка, чью жизнь он пытался отнять много раз, в свою очередь, не раз спасла его собственную. Как, собственно, он собирался отплатить Гермионе Грейнджер? *** После трёх успешных Vulnera Sanentur и опустошённого пузырька с бадьяном, Люциус взял бесчувственное тело Гермионы на руки, осторожно пробираясь обратно к лагерю Марии. Он двигался медленно, ведь вход в пещеру был скользким, и Люциус боялся растормошить глубокие раны девушки. Кроме того, интенсивный поединок вызвал у мага постоянную ноющую боль где-то в области грудной клетки и плеча. Но Люциус, стиснув зубы, терпел. Наконец, когда они добрались до пещеры, Люциус, увидев брошенный рюкзак, который девушка повсюду таскала с собой, нахмурился. Перед его мысленным взором всплыло воспоминание, созданное всего несколько часов назад, воспоминание о том, как Гермиона с чувством бросила сумку в гневе и разочаровании от изнуряющей жары. Он вспомнил искру гнева, которая блестела в её карих глазах, и то, насколько ему нравилось быть причиной этого. Он задавался вопросом, станет ли он свидетелем таких случаев снова. Ты всё драматизируешь, старик. Люциус хотел закатить глаза. Вероятно, он провёл слишком много времени в компании девушки. Она определённо оказывала на него влияние. Вспомнив, что Гермиона упаковала в рюкзак всё необходимое для ухода за больными, Люциус кивнул головой в сторону его сумки и приказал Марии: — Возьми рюкзак, он нам пригодится. *** — Слава Мерлину, ты убил змею Волдеморта, — тихо пробормотала Мария на следующее утро. — Надеюсь, его ты тоже прикончишь. Люциус был не на шутку удивлён. Он ожидал множество вопросов о том, почему он убил змею своего «хозяина». Это молчаливое, радостное признание совершенно озадачило его. Он уже размышлял о причинах, по которым Северус проклял девушку, а затем немедленно дал ему противоядие, чтобы спасти Гермиону. Несмотря на благодарность своему старому другу, он всё равно хотел убить его. Или, по крайней мере, заставить его страдать от мучительной боли. Малфой медленно повернул плечи, наслаждаясь безболезненностью движения. Хотя Мария была герпетологом, она всё ещё оставалась умной ведьмой и доктором в придачу. Она вооружилась множеством различных лечебных паст и зелий на случай жестокого нападения одного из её друзей-змей, а именно Нагайны. Накануне вечером, после того, как она дала Гермионе зелье, восполняющее запасы крови в организме, Мария нанесла вонючую зеленую пасту на плечо Люциуса и раздобыла для него ложку Костероста, чтобы ускорить исцеление его сломанных ребер. — Я так рада, что ты пришёл в себя, — продолжала она мягко. — Он не заслужил твоего обожания, Люциус. Я тоже не доверяла ему. Он противоестественный, мерзость, ходящая по Земле. Так это было и с этим… животным. — Мария усмехнулась. — Я очень, очень рада тому, что ты её прикончил. Малфой ничего не ответил. Вместо этого его взгляд блуждал по длине развёрнутой палатки Марии, которая была размером с гостиную его поместья. Как магнит, находящий свой север, его глаза раз за разом возвращались на безжизненный комок, которым была Гермиона, лежащая на трансформированной койке. Она ещё не проснулась даже после третьей дозы зелья, восполняющего запасы крови, температура её тела прыгала вверх-вниз на протяжении всего её бессознательного состояния. — Ты любишь её, не так ли? — тихо прошептала Мария. Люциус так быстро повернул голову, что шея его издала сухой хрустящий звук в знак протеста. Равнодушные ледяные серые глаза встретились с понимающими голубыми. — Не говори глупостей, — сухо ответил Люциус. — Ты не хуже меня знаешь, что я не способен на такие возвышенные эмоции. Я просто беспокоюсь о благополучии своей ученицы. — Я тебе не верю, — быстро ответила Мария. — Разве ты не любишь меня? Маг поджал свои тонкие губы. — Ты — семья. Я обязан заботиться о тебе. — А что насчёт Драко? — настаивала она, — и… Нарциссы? — Драко — мой сын. Я желаю ему всего наилучшего и сильно переживаю за него. — А Нарцисса? — повторила Мария. — Нарцисса мертва. — Я слышала, — просто ответила она. — Но ты не ответил на мой вопрос. Ты любил Нарциссу, Люциус? Малфой впился в женщину пронзительным взглядом, отказываясь говорить на протяжении ещё какого-то времени, прежде чем он удосужился проронить: — Нарцисса была… она была мне дорога. Он вспомнил день, когда впервые встретил Нарциссу Блэк — двадцать с лишним лет назад. Как её длинные, светлые волосы — такие же, как и его собственные — очаровали его; её проницательный лазурный взгляд, захвативший его целиком, и опустившийся при первом же взгляде на него; изгиб её мягких розовых губ в ту ночь, когда он впервые поцеловал её, и лёгкий, мелодичный смех, когда она дразнила его. Потом вдруг в его памяти всё спуталось, и перед взором всплыла женщина с буйством каштановых кудрей. Женщина, которая обладала не голубыми, как летнее небо глазами, а карими — похожими на цвет хорошего кофе или качественного шоколада. Коричневый, который осветлялся до восхитительного цвета карамели, когда его прекрасная обладательница была воодушевлена или восхищена. Люциус услышал её смех, увидел её чудесную улыбку, услышал её сладкий, мягкий голос, произносящий его имя. Люциус… Люциус… Нет. Он неспособен любить. Он не любит её. Он не любит Гермиону Грейнджер. — О, да, ты любишь её, Люциус, — подтвердила Мария, как будто читая его мысли. — Но ты отрицаешь это, потому что просто не хочешь признавать очевидное. *** На рассвете второго дня девушка всё ещё отказывалась приходить в сознание. Мария трансгрессировала в город, чтобы пополнить запасы зелья. Люциус остался один в тревожной тишине, задумчиво похрустывая большими пальцами. Несмотря на то, что его разум был целиком и полностью поглощён мыслями о девушке, Малфой начал больше переживать о своём сыне. Люциус знал, что Волдеморт уже узнал о его успехе в убийстве Нагайны, и задавался вопросом, будет ли тёмный волшебник мстить. Глаз за глаз, зуб за зуб. Смерть Драко за гибель Нагайны, например… Люциус размышлял и об отъезде — Гермиона находилась в безопасности в искусных руках Марии, в этом он не сомневался. Кроме того, истинная цель его путешествия находилась в Англии, а не здесь, и состояла не в том, чтобы постоянно с тревогой смотреть на девушку. К тому же он не хотел поощрять нелепые в своей глупости фантазии Марии о том, что он якобы любит девушку, и не хотел поощрять самого себя. Его раздражали понимающие взгляды, которые Мария бросала на него, когда он спрашивал о самочувствии Гермионы. Люциус тихо подошёл к её койке. Он не отрывал пристального взгляда от её до жути неподвижного воскового лица. Щёки девушки, наконец, хоть немного налились румянцем. Её сомкнутые веки скрывали два прекрасных шарика шоколада, а её губы были слегка надуты. Она оставалась привлекательной даже во сне. Современная Спящая Красавица ждёт своего молодого, красивого принца, который пробудит её ото сна поцелуем любви. Малфой снова уставился на её потрескавшиеся губы; они манили его, просили прикоснуться к ним. Он, конечно, не был принцем, и прекрасно осознавал это. Может, он и красив, но уже не молод. Однако Люциус не считал себя старым, но просто приятно быть мужчиной средних лет, находясь на середине временной ветки. Люциус осторожно примостился на край кровати, не отрывая от девушки нежного взгляда. Он не был принцем и никогда не сможет принадлежать ей. Он не подходил для этой роли, но в глубине души признавал, что не прочь попробовать. Она что-то с ним сделала. Всякий раз, когда Люциус находился в её присутствии, он чувствовал, что хочет стать лучше, каким-то образом измениться, даже несмотря на то, что он давно миновал стадию добровольного изменения. Гермиона тихо вздохнула во сне, и пристальный взгляд Люциуса снова сосредоточился на её губах. Он поднял руку, чтобы провести большим пальцем по её лбу. Необычайно любящий жест для человека, во всеуслышание заявляющего о своей неспособности любить. Наклонившись вперёд, Люциус осторожно прильнул губами к её губам. — Наконец — то! Ты такой медлительный, — услышал он, почувствовав, как её губы раскрылись, отвечая на поцелуй. Малфой отпрянул, удивлённый и немного смущённый тем, что его застали на месте преступления. — О Боже, Люциус Малфой, ты покраснел? *** Гермиона чувствовала невыносимую усталость. Ей казалось, что её хорошенько избили головорезы размером с Крэбба и Гойла вместе взятых, и она выжила, чтобы испытать судьбу. Это был её первый настоящий момент полной ясности с тех пор, как её прокляли, и она цеплялась за него. Ей не нравились тёмные провалы бессознательного состояния. Полностью проснувшись, Гермиона уловила небольшое движение на кровати, на которой она лежала. Даже не открывая глаз, девушка сразу поняла, что это Люциус. Его мягкое прикосновение к её лбу было таким успокаивающим и правильным. Почему он сидел и просто смотрел на неё, это было выше её понимания, но по какой-то причине Гермиона чувствовала, что должна продлить иллюзию бессознательного состояния. И как же она была рада, что сделала это! Удивлённое смущение на его лице, которое он упорно пытался контролировать, стоило того. Медленно, с его помощью, девушка переместилась в сидячее положение. — Ах ты, маленькая шалунья, — ухмыльнулся Люциус, — притворялась спящей! — Только чтобы посмотреть, что такой извращенец как ты сможет сделать с беспомощной девушкой как я! — Возможно, тебе бы понравилось, если бы ты не очнулась слишком быстро. Когда Гермиона ответила, в её карих глазах плясали озорные чертята: — Может быть. — Увы, теперь ты никогда не узнаешь, что именно я собирался сделать! — Без сомнения, это было весьма… Люциус прервал её тираду властным, собственническим поцелуем, которому она поддалась без протеста. После яростной схватки их языков, Малфой мазнул языком по её губам, оставляя влажный след, а затем прошептал в них: — Я очень, очень недоволен тобой, Гермиона. Гермиону словно пронзила горящая стрела. Это был второй раз, когда он произнёс её имя, и из его губ оно звучало так же восхитительно, как и в первый. — Я настоятельно рекомендовал тебе подождать меня, и всё же, ты, как типичная безмозглая гриффиндорка, пренебрегла моими указаниями, — продолжал он. Гермиона подняла бровь. — Я спасла тебе жизнь! Я ожидала, что когда очнусь, меня осыпят безмерной благодарностью! — Ты не получишь ничего подобного, глупая девчонка, — резко оборвал её Люциус. Она видела, как его глаза потемнели от гнева. — Это только воодушевит тебя! Этот безрассудный поступок едва не стоил тебе жизни, а теперь я ещё сильнее привязался к тебе из-за этого обета! Гермиона вспыхнула и нахмурилась. — Мне жаль, что я спасла тебе жизнь, мне невыносима твоя неблагодарность и черствость! Какая потеря. Может быть, хорошая доза Сектусемпры смогла бы отсечь твою неблагодарность и породить признательность в твоём пустом, холодном сердце! Малфой насупился: — Как я вижу, проклятие не смогло обуздать твой дерзкий язык. Гермиона отвернулась к стене. — Оставь меня в покое. Мне больше нечего тебе сказать. Люциус грубо схватил девушку за подбородок, заставляя её снова повернуться к нему лицом. — Несмотря ни на что, мне есть, что тебе сказать. Её угрюмость усилилась. — Что? Продолжишь насмешки над моими умственными способностями? Лицо Люциуса помрачнело, когда он ответил: — Нет, мы уже пришли к выводу, что твои действия были безрассудны. Однако я не неблагодарен. Отнюдь. Ты снова спасла мне жизнь и дала мне ещё один шанс на жизнь, чтобы я в свою очередь спас сына. Спасибо. Гермиона протянула с надменным видом:  — Х-м-м.