Воздушные замки

“Я пришёл заключить мир, а не воевать. Заниматься любовью, а не - ” “Ты атаковал меня!”, - она прервала его, словно внезапный порыв сильного ветра. “А теперь-то ты позволишь мне уйти?” Пруссия не поздравил её с поимкой. Она бы подумала, что он снова издевается над ней. Это было его проклятие по жизни –все всегда перебивали его в самый неподходящий момент. “Нет, пока кто-нибудь не заплатит за тебя выкуп.” Её население было больше, но у него имелось больше ресурсов. Он мог себе это позволить. “Эх.” Пруссия больше не выглядеть столь уж дерзким. Должно быть, он сделал что-то, что навлекло на него гнев правительства. Даже теперь у него не было друзей. Венгрия покачала головой. Они никогда не заплатят выкуп. Бедный, одинокий ублюдок. Они сидели молча некоторое время. Настолько долго, на сколько у Пруссии хватило терпения молчать. Молчание и неподвижность не совсем прижились в лексиконе его “слов, которые описывали великого меня” или кого-либо ещё, если уж на то пошло. Покой означал застой. Страны знали это лучше, чем другие; ты либо растешь, либо распадаешься, третьего не дано. Однако расслабленное положение Венгрии даже немного восхищало. Он бы сказал «немного», потому что в мире осталось не много того, что могло восхищать, кроме него самого, конечно. Она утонула в своих мыслях и смотрела куда-то в даль; глаза стеклянные, губы приоткрыты. Будь у него настроение похуже, он мог бы назвать или даже действительно назвал бы эту позу глупой (Австрия назвала бы её артистичной), но он остановился на «несколько восхищающей». А Венгрия действительно проваливалась в свои воспоминания. Они и вправду ей подходили – платья, которые изгнили вокруг каждого изгиба её тела. Это была та самая комната. Та самая пыльная комната, полная пыльных воспоминаний. Ты танцуешь с пылью, моя дорогая, танцуешь с пылью. “Ничего не свято в наши дни. Белоруссия съела всех своих детей,” Пруссия напомнил, что он всё ещё здесь. “Я же говорила, что занавески долго не протянут?” она резко взглянула на него из-за того, что тот прервал её размышления. Дети Белоруссии были лишь жалкой и слабой зашитой против её воинственных соседей. Она правильно сделала, что вернула их в себя. “Если я помню правильно, а это именно так, ты говорила, что все эти игры с занавесками – всего лишь шутка. А сейчас-то тебе смешно, Венгрия?” Нет, в этом не было ничего смешного. “По крайней мере развяжи меня. Я ничего не сделаю, клянусь,” Пруссия подёргал руками. “Я не доверяю твоим клятвам.” “Развяжи меня и я перестану смотреть на твою грудь”. Она пристально посмотрела на него, а затем подошла к нему и встала сзади, чтобы развязать веревки вокруг его рук. Как только он был освобождён, Пруссия вскочил на ноги, но не побежал к двери. ОН с удивлением осмотрел комнату, дивясь всем вещам, что она собрала; такие бесполезные, но увлекательные вещицы из прошлого. “Эх, эта комната навевает воспоминания!” - воскликнул он, вдыхая пыльный воздух, будто то была медовая роса. “Она пахнет как и сто – хотя нет, тысячу лет назад! Хех, женщины такие сентиментальные”. Она проигнорировала его небрежное оскорбление. Аккуратно двигаясь по комнате, чтобы не потревожить спящую пыль, она пробралась в самый тёмный угол комнаты. “У меня его пианино,” она подняла треснувшую крышку старого инструмента. Облако пыли в страхе разлетелось, взмывшись в воздух словно неупокоенный дух. “Дай угадаю, оно не издаёт ни звука,” Пруссия выглядел на удивление победоносно. Венгрия зыркнула на него. “Оно и не должно. Я и так помню вальсы”, она опустила палец на среднюю «до». Как Пруссия и сказал, звук не послышался, он лишь отразилась в её сознании. Марши и мазурки, и вальсы, и аккорды, и все эти восхитительно звучащие итальянские термины, которые, как мёд, слетали с языка. Con calore. Doloroso*. Австрии больше не было, но и она могла играть беззвучно в шкале «ми-бемоль» и «фа», прокладывала путь к «соль». Стаккато.