Always cold

      Юме размеренно дышала, разглядывая содранную на руках кожу, начинающие выступать на ногах синяки, кровавые следы от ударов на лице. Казалось, что она попала в какой-то многобюджетный триллер, какие часто снимают американцы, а она была в главной роли.       Вот только как же бесило, что она не похожа на этих главных героев подобных фильмов. Она должна была подняться, но ноги не держали совсем. Должна была с ноги сорвать дверь с петель, но сил не было дойти до этой двери. Победить всех этих охранников, но она и руку поднять не могла. Силы словно выкачали.       Даже уверенность в том, что её вытащат, стала медленно отступать. По той ли причине, что обстановка была угнетающая, или по той, что, если и подумать, то никаких зацепок, где она сейчас, Инферино наверняка не оставили. Юме не сомневалась, что её ищут. Но серьезно сомневалась, что её найдут. По крайней мере живой.       Да, она всегда отличалась оптимизмом. По крайней мере, последнее время. Но не сейчас точно. Сейчас лишь хотелось внезапно оказаться в защите. Она не думала, что, вступив в мафию, однажды окажется в эпицентре подобных событий.       Сколько она сидит тут? Часа два, не меньше. Карл ушел довольно давно.       Она закрыла глаза, стараясь успокоиться, вот только дверь довольно резко открылась и вошли два итальянца.       — Ты, — один поднял её за локоть, надавливая на синяки, чем вызвал шипение со стороны девушки. — Идти надо.       — Куда? — Хрипит Юме.       — Без понятия, — отвечает второй. — Нам сказали привести тебя. Мы приводим. Юме показалось, что в глазах мужчин было некое сочувствие и нежелание тащить куда-то девушку. Свалив все на боль и усталость, та нехотя пошла за мафиози.       Шаг за шагом они двигались молча, Эспозито в голове перебирала варианты, которыми босс Инферино мог бы шантажировать её. А после стала перебирать варианты информации, которую хочет достать этот человек. Самым забавным было то, что Юме действительно не знала. Не знала, что от неё хотят. Разумеется, если бы знала, и это «что-то» могло навредить Вонголе, она бы все равно не сказала, но хотелось бы хоть знать.       Мужчины остановились у обычной на вид двери.       — Сюда, — они пропустили её в помещение, напоминающее больничную палату. — И, — Юме глянула на них со спины. — Нам жаль, правда.       Эспозито недоверчиво посмотрела на мафиози, но заметив в их глазах все же искреннее сожаление, чуть улыбнулась. Поджав губы, девушка прошла дальше, сглатывая. С самого детства она не особо жаловала всякие эти медицинские скальпели, шприцы и ножницы.       Сзади послышался шорох и грохот, от чего Юме быстро повернулась, готовясь ударить. Хоть и зная, что не хватит сил.       — П-простите, мисс, — мужчина лет пятидесяти судорожно поднял с пола упавшее оборудование.       — Вы кто такой? — Весьма грубо спрашивает девушка. Тот отвечать не собирается, явно пятится назад, делает скромный поклон, в японских традициях, что несколько удивляет Юме. Минимум потому, что они во Франции и врач извинялся по-итальянски.       — Это Декнер, — слышит она металлический, но несколько радостный голос со спины. Там стоял Бертолдо, с наигранным интересом изучая медицинские приборы. — Знаешь, я зря тебе не поверил, — произносит он. — Как оказалось, ты действительно ничего не знаешь, — Юме не спешила отвечать. Она знала, что все не может быть так просто. — Но все же код у тебя есть.       — Какой к черту код? — Шипит Юме.       — Понимаешь, — он отталкивается от стола. — Знаешь, я расскажу тебе с самого начала. Должна же ты знать, за что умрешь, — от его оскала Эспозито ёжится, непроизвольно напрягаясь. — Все началось, когда девятый босс Вонголы по совместительству с твоим дедом создали прекрасную базу данных. Они умудрились взломать Интерпол и остальные информационные базы, выудили оттуда информацию о всех преступниках, что вообще существовали. Объединили со своей базой, добавив туда всех мафиози, и пополняли её с каждым днем новой информацией. Помимо всей этой информации они могли изменять досье на каждого человека, кто был в базе: могли изменять год рождения, имя, прошлое, приписать или убрать судимость. И знаешь, что самое интересное? — Он подошел ближе к Юме, от чего та сделала несколько шагов назад. — Эта информация становилась официальной. Словно так и было. Они обходили закон, если им это было нужно, — Бертолдо замолк, усмехаясь. А после присел на стул. — Время шло, информация об этой базе просочилась в мафию. А знаешь, что ты имеешь с этой базой? Власть. Полную и безграничную власть. Удалить кого-то, твоего врага приписать в лица международного поиска или создать абсолютно новую жизнь для другого человека. Но твой дед и девятый поняли, что эта штука может сыграть плохую шутку в руках не того человека, потому твой дед стер часть кода программы, чтобы она не работала, и спрятал пароль активации, — и весьма выжидающе глядит на Юме.       — Я-то причем? Это игры моего деда, — она напряглась.       — Дело в том, — он демонстративно вздохнул, — что однажды, уже когда твоя тетя была главой Почты, Вонголе вновь понадобилась база. Твоя тетя, как один из главных посредников Вонголы, должна была доставить этот код Девятому. Но она его не знала. Знал твой отец. База была им нужна для того, чтобы уничтожить Инферино, мы в те годы были очень активны, — он явно отвлекся. — Так вот. В тот день, когда я тебя похитил, твой отец с тетей доставляли пароль и часть кода Девятому. Я так думал. Но мы не нашли при нем ничего. Мы лишь знали, что ты знаешь где этот пароль и код, — он вжал Юме в стену, хватая по подбородок. — Я так думал. Но ты не знала, нет. Твой отец отдал тебе информацию в тот самый день, а ты не подозревала об этом целых тринадцать лет! — Он расхохотался. Ему было адски смешно от сложившейся ситуации.       Юме сглатывает, боясь пошевелиться.       — Юме, что было в день, когда я тебя похитил?       — Что? — С ужасом спрашивает она. Он лыбится. — Я была на операции.       — Верно! Ве-е-е-ерно! — Как сумасшедший ликует босс Инферино. — твой папаша подкупил врача, чтобы он запихнул информацию во время операции в тебя! Представляешь?!       — Что…       Эспозито содрогнулась. Не столько от того, что это могло быть правдой. Сколько от режущего и до ужаса пугающего энтузиазма Бертолдо.       — Ты плакала, что ничего не знаешь, а мне только и стоило снять швы скальпелем и достать эти гребаные несколько цифр! — Хохочет он.       Юме накатывает не сравнимый ни с чем ужас. Этот истерически неуравновешенный смех, грубый опасный оскал. Словно смотришь на последнего психа, помешенного на своей жертве.       — Что же, — он, казалось, успокоился, откидываясь на спинку стула. — Знаешь, тогда у меня не получилось, но в этот раз я точно не промахнусь.       Юме глядит на Бертолдо, после на врача, на обстановку, и улавливает смысл. Она пытается отступить, но понимает, что давно упирается спиной в стену.       — Нет, пожалуйста, — шепчет она. Она знает, что не будет никакого наркоза. Она уже поняла, что этому психу нравится слушать крики людей. Их мольбы о пощаде. Босс Инферино наиграно печально опускает голову.       — Прости, Юме-тян, но другого выхода нет.       Он хватает Эспозито за запястья, таща к больничной койке, где уже поджидает печально глядящий врач. Юме пытается вырваться, кричит, разрывая горло, но меньше, чем чрез минуту, перемещается на койку. Чувствует, как руки туго затянули, чтобы не дергалась, после ноги. Эспозито все также пытается вырваться, все также извивается на кровати, не позволяя притронуться к себе, кричит.       — Да заткнись ты! — Рявкает Бертолдо, ударяя Юме по лицу, от чего та прекращает вертеться. Босс сводит брови. — Сдохла?       — Не дождешься, — хрипит Юме. — Гореть тебе в аду, сукин ты сын.       — Обязательно, — сладко шепчет мужчина.       Врач подходит к Юме, держа в руках скальпель. Она хочет начать вырываться, но нет сил даже пошевелить рукой.       — Простите, мисс, — тихо, чтобы слышала только она, произносит Декнер. — Он держит в заложниках мою жену и дочь, — он дрожащими руками подносит скальпель к животу Юме. — Я буду очень аккуратен и сделаю все, чтобы вы выжили. Юме кидает благодарный взгляд на мужчину.       Но она уже сдалась.       — Режь уже, — зло рычит Бертолдо, толкая врача.       Тот кивает и медленно вонзает скальпель в живот Юме, вызывая резкую, сильную боль у девушки. Она кричит, сжимая зубы и глаза, из которых в ту же секунду начинают течь слезы. Бертолдо обходит Юме, грубо закрывая её рот рукой, кивая Декнеру, чтобы тот продолжал резать. Юме кричит еще громче, чувствуя на коже слезы.       А потом слышит выстрел. После еще один, еще, еще. Много, много, много выстрелов. С разных сторон, с улицы, в коридоре.       Юме сперва не все понимает, но потом до неё доходит, что это Вонгола, Голова на мгновение избавляется от тумана, она кусает мужчину за руку, понимает, что отгрызла кусок кожи, чувствуя на губах и во тру металлический привкус. И кричит в несколько раз громче.       — Сука! — Бертолдо бьет её по лицу, подходя к Декнеру, перехватывая из его рук скальпель. — Долго возишься!       — Нет, вы сделаете неправильный надрез! Она может умереть! — Умоляюще кричит врач.       — Да мне насрать!       С этими словами он глубже вонзает в тело скальпель, вызывая у Юме визг от боли. А после еще более громкий, надрывной, когда рукой раздвигает плоть. Она не может терпеть. Она готова молить о смерти, даже сейчас, слыша выстрелы, понимая, что может спастись. Хочется потерять сознание от болевого шока, умереть от чертовой потери крови или задевания важных жизненных органов. Что угодно, лишь бы не чувствовать боль. Все звуки: её крики, выстрелы, все заглушается. Лишь звенящая в ушах тишина.       Одна секунда словно становится вечностью.       Юме вдруг вспомнила, что так и не смогла побыть настоящим секретарем у Савады. Она всегда доверяла ему, представляла, как по возвращению из путешествия сядет за свой стол и вместе с боссом будет разгребать гору бумажной работы, планировать его встречи и отпрашиваться раньше, чтобы успеть приготовить ужин, а потом представляла, как будет носить этот ужин Саваде. Ведь он, заваленный работой, даже не успевал бы поесть.       Представляла, как она спорит с Хаято на рабочем месте, намекает на то, что никудышная из него правая рука, а потом смотрит, как из его ушей пар идет.       Представляла, как пытается свести Ямамото с какой-нибудь девушкой. Как однажды попросит его быть крестным её первого ребенка. Именно его она хотела видеть в этой роли. Почему? Да и сама не знала.       Как одним вечером они собирались бы большой компанией, вместе с Реохеем, Ламбо, Мукуро и девочками, как просто проводили время вместе.       Как после всего она заезжала бы по пути домой к Мартине, завозила бы ей какие-нибудь вкусняшки, они делились впечатлениями, а после Юме ехала домой.       А дома бы готовила ужин, оставляла бы его на плите, а сама шла в душ. Потом ложилась в кровать, лежала бы молча полчаса, глядя на часы. И всегда, в одно и то же время, домой бы приходил он. Слушала бы, как он ходит по кухне, как греет приготовленную еду, ужинает. Слушала бы, как он приходил в их комнату, как тихо идет в душ, чтобы не разбудить, как ставит будильник и ложится к ней, пододвигаясь ближе утыкаясь носом в её макушку, крепко обнимает и закрывает глаза. Представляла, как она поворачивается к нему лицом, целует, слышит его обычное «снова меня ждала?», прижимается к его груди и засыпает.       Он.       Кёя.       Лишь сейчас, понимая, что черт знает, как через минуту обернется жизнь, Юме поняла, что никогда даже не переставала любить. Как влюбилась тогда, наивным подростком, так и любит сейчас. Лишь сейчас жалела о будущем, которое могло и не наступить.       Бертолдо стоял с каким-то металлическим жетоном в окровавленной руке, с сумасшедшей улыбкой осматривая его.       А Юме уже не кричала. Она не чувствовала ничего. Ничего, кроме холода.       Снова того холода, как тогда, в морозильнике. Не было ощущения ног, рук, чувствовался лишь адский холод.       А потом она слышит выстрел. Совсем рядом. Словно стреляют в неё. Но, повернув голову, видит падающего на землю босса Инферино и сжимающего в руке пистолет Хибари. Он стреляет еще раз и еще, зовет Саваду, а сам быстро подходит к девушке. Он старался держать себя в руках, действовать быстро и эффективно, но все попытки все больше казались бесполезными из-за ранее особо незнакомого чувства — чувства страха. Не такого страха, которое можно испытать на боле боя. Такого, какой испытываешь, когда умирает важный человек. Самый, черт подери, важный.       — Савада, Такеши! Вашу же мать! — Орет Хибари, опускаясь перед Юме на колени.       Её глаза открыты, но она смотрит словно насквозь.       — Черт, — он берет её лицо в руки, в панике вытирая мокрые дорожки на нем.— Юме, оставайся в сознании, слышишь? Скажи хоть что-нибудь, — он пытался контролировать голос, но глаза выдавали истинные чувства.       — Я.я.я.я могу зашить…оказать первую помощь, — слышится со спины голос Декнера, — но её надо срочно доставить в больницу… Она потеряла много крови.       — Так оказывай! — Не выдержав, рявкает Кёя, а потом вновь смотрит на Эспозито: — Черт, Юме, говори со мной. Не теряй сознание, — голос Хибари тихий, но шепотом это назвать было нельзя. Она его слышит. Слышит и видит, но не может ни пошевелить пальцем, ни ответить.       Юме видит в глазах Кёи нечто новое. Она никогда не видела что-то подобное в его глазах. Она почти уверена, что он сам никогда не видел. Будь сейчас силы, Эспозито пустила бы какую-нибудь язвительную шуточку, да только не может. Вдруг она чувствует на своих губах его теплые губы, короткий поцелуй, который таковым назвать даже было трудно. Потом вновь слышит шепот, просящий не отключаться.        — Ты будешь жить, — но кого он успокаивает?       А вместе со страхом пришло чувство ненависти. Кёя ненавидел себя. Ненавидел за многое. Особенно сейчас. За то, что не смог её защитить. За то, что не приехал немного раньше. За то, что даже сейчас не может ничем помочь. Ненавидел за слабость перед Юме, ненавидел за слабость в этой ситуации. Ненавидел все вокруг за то, что она могла умереть. За то, что утянул Юме в Париж. За то, что однажды не устоял перед ней. Ненавидел себя, что не признался себе еще раньше, что все же полюбил. Куда там, казалось бы, полюбить такому человеку, как Кёя. Он ненавидел себя за то, что не мог признаться себе в этом раньше. К черту все достоинство, все это «любовь — это слабость». К черту понимание, что теперь он не так силен, ведь теперь имеет большую слабость.       Он возненавидит себя и этот до тошноты ужасный мир еще больше, если она не выживет.        — Мы всех убрали, но там… — в дверях появляется Савада. Его голос обрывается на полуслове, когда перед глазами предстает картина, словно из фильма ужасов. — Твою же мать… — Он запускает руку в волосы. Тсуна не был скупым на эмоции, потому ярость и страх, которые разожглись в его янтарных глазах, могли напугать, возможно, его самого.        — Джудайме, я… — послышалось со стороны, но Тсуна нагло его перебил. Нагло и грубо, совсем не контролируя свой голос:        — Сейчас же вызывай вертолет сюда, у них есть пять минут! — рявкает он, а Хаято в том конце коридора даже вздрагивает, распахнув глаза.        — Джудайме…        — Я сказал быстро, Гокудера!        Хаято боится смотреть туда. Он знает, что там Юме, и раз босс так паникует, то все очень плохо. Он тут же берет себя в руки, достает телефон, а стоит на той стороне кому-то ответить, рыком вызывает вертолет.        — Вертолет будет через пять минут, — произносит Тсуна, глядя в спину Хибари, — надо ей вынести, чтобы не терять время.       — Хибари, — по слогам хрипит Юме, фокусируя зрение на мужчине. Каждая буква давалась тяжело. Кёя глянул на Декнера, тот отошел, позволяя облаку взять Эспозито на руки. Резкая волна боли прокатилась по телу, вызывая глухой от севшего голоса крик. Она кусает губу, чувствуя, как тело Кёи напряглось.       — Все закончилось, — выходя, говорит он. — Побудь в сознании еще немного.       Она морщится от боли, но выдавливает из себя какую-то улыбку.       — Все будет хорошо, — уверяет её Облако, ускорившись.       Юме знает. Теперь точно.