Пыльца лунной бабочки осталась на моих пальцах.

      Мун, когда ещё жила там, в замке, после изнурительного дня, перед сном, любила, хотя бы краем глаза выглянуть в окно и увидеть в нём три луны, кружащиеся над замком. Мун говорили, что раньше на небе Мьюни не было ни звёзд, ни лун — они замелькали только после того, как на голову первой Баттерфлай опустили корону, ведь неспроста всех Баттерфлай зовут то Звездой, то Луной. Мун говорили, что когда Баттерфлай умирает, то она трансформируется в звезду, луну или даже в закатный луч и в своём новом обличии смотрит вниз, на поданных, заботится о том, чтобы любой из них нашёл в ночи свой дом, от чего так ярко светят луны. Мун любила эту сказку, увы, всего ещё одну сказку. А правда такова: всех Баттерфлаев зовут то Звездой, то Луной из-за сделки с тёмными силами. Умирая, Баттерфлай селится на ночном небе и только на ночном, ведь только оно принадлежит тьме, в чьи лапы и идут усопшие Баттерфлаи, и эти лапы будут приносить страдание за страданием и так вечность за вечностью. Как же сильно Баттерфлаи любят власть, раз готовы вечность провести в страданиях, лишь бы три десятка лет поносить корону. Зная эту правду, Мун больше не хочет видеть мьюнянское небо, в один миг сделавшееся таким страшным. И, на счастье Мун, находясь здесь, на Мьюни, она не видит это небо, а видит потолок.       Мун стояла в зале с гобеленами, с которых ей приветливо улыбались королевы. Мун успела забыть, как выглядит этот зал. Она вообще успела забыть многое в замке, куда обещала вернуться после Рождества, но планы изменились. Монстры, видно устав ждать, когда посланный за последней Баттерфлай генерал — он же Тоффи, преподнесёт им её голову на блюде, сами решили действовать. Они тайком наблюдали за принцессой, и им хватило одного дня, чтобы понять, что две кудрявые девчонки, которые вьются возле неё, важны ей, потому одну из них, а именно Карлу, они затащили на Мьюни, полагая, что принцесса без раздумий кинется спасать её. Так и случилось. Мун, вернувшись с бала, застала дома погром, а мистера и миссис Томсон в истерике. Узнав обо всём, Мун без лишних действий, в том же платье, в каком была на балу и с палочкой в руке перенеслась на Мьюни.       Мун винила во всем случившимся с Карлой себя и только себя, ведь если б её не было, но чёрт! Ей хочется жить, чтобы вновь прогуляться с Энжи по магазинам и при этом ворчать от того, насколько дорогой шоколад, а у них на руках еле сосчитается доллар. Или чтобы послушать философствования Диаза, начинающего философствовать всегда под ночь — именно тогда они покупали две банки газировки, едва успевая в закрывающийся магазин, потом шли на площадку, облокачивались об турники и вспоминали о мировых проблемах. Или чтобы посмеяться с историй Эл, ради которых Мун, после закрытия пиццерии, не спешит домой, а застревает у какого-то одного стола и протирает его по сотню раз. Или чтобы попробовать пироги миссис Томсон, поставить ёлку с мистером Томсоном, может даже подружиться с Бритни! Но больше всего хотелось вновь почувствовать губы Тоффи на своих… Кого ж тогда ей винить?! Кого винить в том, что ей пришлось покинуть измерение, где она росла, училась на ошибках, поняла то, чего ни за что не поняла бы в родном измерении, да и какое к чёрту оно родное? Родное она только что покинула. Так кого винить? Кого? Но винить некого, злиться не на кого, ведь никто не виноват, и от этого сложнее, больнее. Мун хотелось укусить себя за руку, чтобы отвлечься на боль в руке от боли в голове.       — Так, так, так, кто же это тут у нас? Неужели сама Мун Баттерфлай! Ну, как добрались, принцесса? — в зале появился востроносый человек высокого роста, в брюках, потрёпанном мундире и фуражке.       — Кто вы? — приближающийся вселял в Мун страх и уважение, от того она была на «вы».       — Моё имя Хейнос, — она остановилась, расставила ноги на ширине плеч, руки заложила за спину, — раз ты здесь, полагаю, Тоффи убит.       — Нет! — Мун выставила ногу вперёд, хотела шагнуть.       — Нет? — нахмурилась Хейнос, пытаясь сообразить, что к чему, а, сообразив, вскинула голову и замысловато улыбнулась, — а-а-а, решила помучить бедного Тоффи?       — Всё не так! — мотнула головой Мун, при этом разведя руки и вновь опустив их.       — Почему не прикончишь меня? — Хейнос глазами указала на палочку.       — Я ни за что и никогда никого не убью, — выговорила Мун, останавливаясь на каждом слове.       — О, что это? Играем в святых? Не прокатит, я прекрасно знаю, какая ты мразь, — наморщилась Хейнос, поднявшая плечи, какие сурово округлила и в какие вжала голову, будто б стараясь быть похожей на крепость, что Мун своей игрой в добро разбить не сможет.       — Я ничего тебе не сделала, — Мун смотрела в безжалостные глаза сестры.       — Сделала. Ты родилась, — Хейнос повернулась к гобеленам и рассердилась, — ну, что это? Баттерфлаи врут даже самим себе.       Хейнос вытащила из рукава нож, полоснула им по ладони, брызнула кровью на пол, от чего знаки на нём засветились и теперь королевы не улыбались на гобеленах, теперь гобелены были правдивы, и Мун не могла спокойно смотреть на эту правду, всё отворачивалась от неё.       — Надо же, и сейчас корчит святую, как же хорошо тебя выдрессировали, видная актриса, — Хейнос громадными шагами подошла к гобеленам, — ну, чего ты воротишь нос, неужто никогда не видела Солярию, которая наверчивает кишки монстров на свою саблю? Или, о, Эклипса! Точнее её казнь. В замке мы нашли её череп, её сестрица из него попивала вино, в общем, мы, как нормальные люди, слышишь? Люди! Так вот, мы захоронили её, — Хейнос задержалась у гобелена Эклипсы, одними губами шепча: «мне жаль», затем бодро шагнула к другому, — а вот и её сестрица Аврора! Та ещё гурманка. Тут рядом муж Эклипсы. Как ты поняла, Аврора его съела. Б-р-р, жуть.       — Прошу, перестань, — Мун тряслась, её тошнило, из глаз сами собой текли слёзы.       — Ой, заскучала, — Хейнос наигранно ахнула, прикрыла рот ладонью, — тогда переходим к твоей любимой мамочке! — она отняла ладонь и встала у гобелена убитой ими королевы, — Комета Баттерфлай! — торжественно объявила Хейнос, — прошу любить и жаловать. Любишь её? Хотя ты навряд ли знаешь, каково это. А вот я знаю! Но всё равно не люблю, — у неё что ни слово, то очередная злая насмешка, — да и за что мне её любить? Может, только немного жаль, ведь слишком много чего на неё свалилось, а, нет! Вру! Ни капли мне её не жаль. Видишь ли, из-за сделки с тьмой у всех Баттерфлаев всё очень и очень плохо со здоровьем, но им как-то плевать, действительно, подумаешь, сердце барахлит, тоже мне беда. У Кометы кое-что посерьёзней было. Сколько б король не пыхтел, а залететь королева не могла, — Хейнос говорила так, будто б рассказывает ребёнку сказку, — но Комета была грёбанным гением. Ну, это, знаешь, как говорят, как же там, о! Хочешь жить — умей вертеться. Вот, прям про неё. Она и придумала, как выкрутиться. Взяла, подогнала королю какую-то дамочку, ой, король наверняка счастлив был трахать двух баб одновременно. Ах! Прости, прости, принцесса, я слишком много болтаю и всегда не по делу. Так вот. Дамочка, конечно же, забеременела. Мною, — омрачилась Хейнос, — чтобы тьма положила на тебя глаз многого не надо. Если тебя зовут Баттерфлай, то тьма уже ставит на тебе своё клеймо, — Хейнос со злостью стерла пудру со щёк, уродливых из-за шрамов щёк, — и это клеймо ни чем не снять. Поверь, я пыталась, даже выдрала кожу, но эти долбаные трефы всё равно светятся на моих щеках, точнее, на том, что от них осталось. Как видишь, от других Баттерфлаев я ничем не отличаюсь, потому ни кому бы и в голову не пришло, что я какая-то там левая. Меня и звать должны были по-другому. Меня должны были звать «Мун», но, о чудо! Королева забеременела! Тобою. И я стала не нужна. А ещё обо мне, кроме короля с королевой никто не знал, так что от меня можно было спокойно избавиться. Я слышала, что мою мать забили где-то в подвале, чтобы ничего не разболтала. Что ж, спасибо, о великодушная Комета, за то, что просто отослала меня в Святую Ольгу. Да-да, именно поэтому, тебя туда не запихнули, ведь там была я. Королева планировала промыть мне мозги и сделать меня твоим советником, таким бесчувственным и преданным советником, конечно же, никому не сказав, кто я, даже мне. И все счастливы! — Хейнос раскинула руки, закинула назад голову, не хватало только оркестра и серпантина, — но я оказалась очень непослушной девочкой, которая разгромила Святую Ольгу в пух и прах. Сами виноваты. Нечего было учить меня алхимии. Затем я сбежала. Но, упс! Бежать некуда. Повезло ещё, что меня приняла семья монстров. И всё было бы прекрасно, если б только не мьюнянцы… какой-то пузатый герцог прискакал в деревню и перестрелял половину, в том числе была и семья, моя семья! Но больше он никого не успел убить. Я его убила. И, конечно же, после этого я начала мстить. Тренировки до рвоты, кулаки в кровь, куча прочитанных книг, из них-то я и узнала, что это у меня щеках, что это за трефы, которые я, спасибо Святой Ольге, машинально и всегда покрывала пудрой. Знала бы ты, каково это понимать, что тот, кого ты ненавидишь — это ты сам, — прорычала Хейнос, будто бы вместе с рыком выплёвывая весь клубок обиды, отвращения, — я не стала скрывать, кто я, просто крикнула, вот, я та сволочь, из-за которой вы все помираете, давайте, ткните копьём мне в грудь! Но никто не ткнул, ведь я не тот мьюнянец, что жжёт и убивает, а тот, кто постоянно воровал для всех них кукурузу, чтоб никто не голодал, тот, кто зализывал им всем раны и по-другому быть не могло. Они же все моя семья. И я была готова мстить за свою семью. Не одна я была готова мстить. Например, тот же Тоффи. Семнадцать лет, а уже генерал. Ну, а что поделать? У монстров армия никакая, а у него, хоть и пустое для Баттерфлаев, но всё же бессмертие. Я думала, что таких, как мы, то есть бунтовщиков и революционеров, будет так, немного, ведь для монстров убийство — зверство, о котором они боятся думать. Но когда каждый день видишь, как плачет мать, отец угрюм, а братья с сёстрами жмутся в углы, то понимаешь, что нет другого выхода. Лишь перебить этих мерзких и зажравшихся мьюнянцев…       — Хейнос, — У Мун в горле слёзы, на лице — сожаление.       — Вот только не надо мне говорить, что тебе ужас, как меня жаль! — накричала Хейнос, готовая расправиться с Мун уже сейчас, лишь бы только не видеть её фальшивого милосердия.       — А что я ещё должна чувствовать? — Мун быстро, почти незаметно, посмотрела в сторону, будто б ища кого-то, кто с ней бы согласился.       — Ничего! Ты же Баттерфлай, — указательный палец Хейнос свистнул в воздухе.       — Ты тоже! Поэтому, ты, как никто другой, должна понимать, что можно быть другой Баттерфлай, любящей свою семью, спасающей свою семью, и я пришла, чтобы спасти свою семью! Где Карла? — решимость Мун колебала Хейнос.       — Она дома. Мы не мьюнянцы, чтобы убивать невинных, — Хейнос шумно выдохнула носом, избавилась от всех сомнений, складывающихся в голове из-за выходок принцессы.       — И всё же вы убиваете невинных! Мьюнянцы ни в чём не виноваты. Они уже как несколько столетий пытаются защитить права монстров. Это всё Баттерфлаи! Баттерфлаи убивают монстров. И все, кто принадлежат короне, убивают. Все они когда-то добились власти через кровь и всё никак не могут напиться этой кровью! Это они мерзкие твари! Да просто выслушай меня! — лишь об одном этом просила Мун.       — На кой-чёрт мне доверять тебе, — Хейнос оглядела Мун сверху вниз насмешливым взглядом.       — Если я избавлю тебя от этого, — Мун показала на щёки, — то будешь доверять мне?       — Ты хоть сама поняла, что тяфкнула?! Это можно сделать только заклинанием Эклипсы, шепчущим заклинанием, которое она выдумала, чтобы уничтожить палку и разорвать сделку, ты хоть знаешь об этом? А? Даже если и знаешь, то, думаешь, тебе хватит сил на это заклинание? Не будь дурой! Ты скорее помрёшь, чем станешь нашей спасительницей или чего ты там вообще хочешь.       — Да или нет? — стояла на своём Мун.       — Ты точно рехнулась! — начинала нервничать Хейнос, но она всё равно не верила в то, что принцесса решится на такое.       — Убегай, — тихо, ласково попросила Мун.       — Ты вообще понимаешь, о чьей жизни печёшься?! Я ненавижу тебя, ненавижу! И если ты прочтёшь заклинание, то я всё равно буду тебя ненавидеть! Слышишь? Ненавижу! Убью, — кричала Хейнос, пытаясь докричаться до принцессы, что вот, давай, заканчивай свой спектакль, раскрывай все карты, ты же пришла за короной, ты же любишь власть, ты же Баттерфлай! Но Мун разжала руку, в которой были ножницы, те звякнули по полу, затем двумя руками она обхватила палочку и зашептала в купол.       Хейнос не помнит, как рванула в коридор, где она путалась в красных коврах, билась об косяки дверей, цепляла картины, чьи рамы разбивались об пол. Хейнос выбежала из замка. Ещё с высоты ступеней она заметила кого-то, и этим кем-то был Тоффи, стеснённый гущей монстров, через которую не мог пробиться, в которую он злостно кричал и на которую бешено смотрел. Хейнос зачем-то бежала к ним. Хотела крикнуть. Вот она нахмурила брови. Вот она открыла рот и вот он — хриплый, рокочущий голос, что почти связался в слово: «беги». Но тут в спину ударил ужасный грохот. Затем в уши — невыносимый писк. Глаза ослепли от света и пыли. Горло щекотало также от пыли. Хейнос проехалась коленями по грязи. Уселась на колени полностью. Схватилась за голову, что ходила ходуном. Обернулась. В глаза ударило солнце, прежде скрывавшееся за замком. Замка больше не было. Остались лишь пыль и руины.       — Твои щёки, — ухо Хейнос защекотал голос какого-то монстра.       — Что там ещё? — тёрла глаза Хейнос, пытаясь вытащить из них пыль.       — Трефы… они исчезли!.. — это был уже другой голос.       Хейнос, наконец, смогла отчётливо видеть. Видеть, как Тоффи быстро, грубо разгребал завалы, высекая когтями искры по тому, что раньше было стенами, со злостью пинал эти стены, когда не находил ту, которую искал. Метнулся в другую сторону. Зубы сжаты. В глазах надежда, страх. Не верит! Не верит, что она умерла. Умерла! Забыть вообще это слово. Она, конечно же, жива. По-другому быть не может, не может! Что это? Почему перед носом всё размыто? Это слёзы?       Щелчок. Тоффи словил его. Повернулся туда, где он его услышал. Земля там дрожала. Камни подскакивали. То, что было раньше полом, разламывалось, разъезжалось. И всё это с грохотом, с механическим скрежетом. Камни проскользнули в образовавшуюся нору. Туда же осыпалась пыль. Подвал. Тоффи вспомнил. Подвал! Из стекла, что не пропускает магию! Тоффи знал, что она жива. Ну, так, когда же, когда, чёрт побери, он её увидит?! Всё ещё скрежет. Его руки дрожат. Скрежет. Сердце дико колотиться. Да будь тысячи раз проклят этот скрежет! Нет, стоп! Вот! Вот она, видит!       То же белое платье, глаза чище неба, солнце позади — её ореол, точно святая.       Тоффи с силой обнял её, уткнулся мордой в шею, от которой пахло привычной магнолией, чёрт возьми, он же мог больше не почувствовать этого запаха на её шее и если бы не Энжи, он бы даже не узнал, что потерял её, но ведь не потерял и всё же мог! От этого хотелось накричать на неё, просто почему, почему не сказала! Да чтобы с ним стало, если бы только, если бы, неужели она не понимает, мать его, он же её любит.       Тоффи крепче обнял Мун.       — Ты всё же сделала это, — Хейнос смеялась, плакала, качала головой.       Мун прижималась к Тоффи. Она зажмурила глаза. Счастливо заулыбалась. Ромбы стёрлись со щёк. А внутри разрасталось, подобно дереву, нечто светлое, тёплое, весеннее — это была недостающая, съеденная тьмой, половина души. Сделка расторгнута.       — Теперь ты доверяешь мне? — Мун испытывала трепет от происходящего, вот, сейчас и наступит этот момент…       — Доверять? Тебе? — рассмеялся монстр, стоящий по правую руку от Хейнос.       — Заткнись, Растикор! — рявкнула Хейнос, — если бы она хотела убить нас, то она давно бы это сделала, — Хейнос криво улыбнулась, посмотрела на Мун, при этом думая, что это она, Мун, должна по праву зваться «Мирной», — ну, давай, сестрица, выкладывай, я слушаю.       — Те, кого вы все, мы все так ненавидим, уже мертвы, — и эти её слова будут помнить ещё долго.       Вот он, момент переписывания истории.