Мы теперь семья

За штурвалом сидел Ракета, и сегодня никто не оспаривал его право на пилотирование. Всё ещё ошалевший после удара Квилл был пристёгнут к соседнему креслу, и выполнял роль навигатора, хотя в данный момент никто его об этом не просил. − Енот, ты куда садиться собрался? Это не Миссури, − сказал Питер, вглядываясь в раскинувшийся материк под дном корабля. «Милано» только что прошёл сквозь атмосферу Терры и чуть не развалился на куски. Жуткий хруст и скрежет корабля подсказал экипажу, насколько они были близки к тому, чтобы спускаться на поверхность планеты пешком. − Не зови меня енотом! – взвился Ракета. – У меня имя, между прочим, есть. И вообще, твоё ведро с гайками на ладан дышит, некогда мне искать твой Миссурий! Сажу, где садится. − Миссури, − устало поправил его Квилл. − Да в хвост он мне упёрся твой… Конец фразы заглушил треск деревьев и скрежет корабельного брюха об землю. Питера болтнуло вперёд, но он был крепко пристёгнут. С мучительным металлическим стоном «Милано» перестал дёргаться и замер. Что-то с грохотом отвалилось. − Конечная остановка, поезд дальше не идёт, − бросил енот, отстёгивая ремни безопасности и спрыгивая с кресла. На пол упал, звякнув, уже не нужный кругляшок скафандра. Квилл последовал его примеру. Осторожно выглянув в открытый шлюз, он прищурился от яркого солнца. «Милано» сел в лесу средней полосы, вспахав носом громадный пласт земли. Место его приземления обрамляли сломанные и выдранные с корнем ёлки и берёзки. Питер ступил на зелёную траву родного мира. Это было так чудно, так дико и непривычно. Он ощущал себя пришельцем на родной планете. Неожиданно захотелось завизжать и броситься вскач. Звёздный Лорд глубоко вдохнул холодноватый свежий лесной воздух. Неожиданно резко закружилась голова, и он упал на колени. И первое, что Питер сделал по возвращению на родную планету, это очистил содержимое своего желудка прямо на зелёную траву под своими ногами. Отплёвываясь от едкой тягучей слюны, он услышал истерический смех енота: − Квилл, ну ты просто со своей зеленомордой два сапога пара! Может, вам уже пора завести себе пакет на двоих? Поднимаясь, Квилл остро пожалел, что на Честе мохнатого подстрелили не в язык.

***

После посадки (почти крушения) Ракета занялся оценкой ущерба кораблю и починкой, а Гамора обработкой раны Квилла. Отмыться от засохшей крови была та ещё задачка, но когда он умылся, стало видно, что его ранение не так уж и фатально. Просто глубокая ссадина на лбу. − Ауч! – Питер зашипел и отдёрнулся. – Жжётся! − Сиди смирно, − велела ему Гамора, протирающая рану антисептиком. – Извертелся весь. − А у нас на Терре принято жалеть человека, которому больно, − Квилл скроил жалобную мордашку, явно напрашиваясь на поцелуй. С языка Гаморы едва не сорвалось привычное: «А мы не на твоей Терре», но совершенно не уместное в данный момент. Поэтому она сказала: − А у нас принято шлёпать тех идиотов, которые пренебрегают правилами безопасности и ищут приключений на свою пятую точку. Чётким движением она налепила на его лоб большой кусок пластыря, собрала медпринадлежности и ушла. Звёздный Лорд вздохнул. От её женственной слабости не осталось и следа. Казалось даже, что после того срыва она стала ещё жёстче, чем обычно, словно резким всплеском эмоций растратила запас эмпатии, предназначенный на неделю. Квилл только понадеялся, что их будущий ребёнок пойдёт характером в него. И желательно, будет мальчишкой. Иначе ему станет холодно между двух бэзэмоциональных зелёных куколок с мечами. Выйдя наружу, Питер заметил, что на вечереющем небе начинают собираться сизые тучи. «Только дождя ещё не хватало». К нему вразвалку подошёл Ракета. − И чё, это твоя Терра? – хмыкнул он. – Убого как-то. На Берхарте лесок и то был круче. − Ну, знаешь, ты бы ещё приземлился на необитаемом острове, − буркнул Квилл, скрестив руки на груди. − А мне нравится, − примирительно проговорил Дракс. – Только холодно немного. Звёздный Лорд обернулся на Разрушителя, толстая кожа которого покрылась пупрышками. Чувствительные соски угрожающе встали дыбом. − Ты это, накинь что-нибудь, а то глаза кому-нибудь выколешь, − усмехнулся Питер, уходя в «Милано» греться. К вечеру стало ещё холоднее и выпал густой снег. Мантис, кутаясь в длинное пальто Квилла, зачарованно смотрела на тёмно-серое небо, с которого, как с вспоротой перины, сыпался белый холодный пух. − Как это красиво! – ахнула она, никогда не видевшая снега раньше. – На планете Эго всегда было тепло, и никогда не летали белые мухи. Мантис поймала пару снежинок и с удивлением смотрела, как они растаяли на её ладони. Рядом носился Грут, с хохотом подпрыгивая за снежинками, взмётывая лёгкую пургу, которая нападала уже выше его маленьких коленок. Следом за ним бегал Ракета и тщетно просил быть поосторожнее и не потеряться. Неожиданно Грут замер, запрокинул голову и открыл рот. Белые хлопья, попавшие на его язык, медленно, словно нехотя, таяли. Енот подбежал к малышу и подхватил его на руки. − А ну пошли в тепло! Простудишься ещё, − сурово сказал Ракета, унося брыкающегося Грута в своих тёплых лапах, ещё до конца не уверенный, простужаются ли древесные гуманоиды. Дракс, скрипя свежевыпавшим снегом, подошёл к Мантис и приобнял её, ненавязчиво, словно поправлял пальто. Сзади сновал Ракета, и меньше всего воину хотелось иметь его в свидетелях своих с Мантис отношений. Девушка с готовностью прижалась к его широкому тёплому торсу. − Здесь так холодно, − сказала она, подавив приступ дрожи. Дракс поцеловал её в висок и легонько подтолкнул к лесу. Там, наедине ото всех любопытных глаз, он собирался показать ей, что и в этом запорошенном мире есть место для тепла и любви. Хотел показать ей, что в его горячих объятиях она не замёрзнет в любую погоду. Неожиданно в голую спину Разрушителя врезался комок снега. Он резко обернулся назад, сверкнув суровым взглядом. − Какого, Квилл? Звёздный Лорд, уже слепивший новый снежок, крикнул: − У нас на Терре принято кидаться снегом. Это игра такая, называется «снежки»! Дракс нагнулся и вместе со снегом вывернул килограмма два почвы. Слепив грязеснежок, он с уханьем отправил его в не успевшего даже пискнуть Питера. Тот, поймав исполинский ком грудью, отбрыкнулся на землю. Разрушитель оглушительно заржал и начал лепить новый «снежок» из тех же ингредиентов. − Что у вас тут творится? – сказала Гамора, прибежавшая на крики. Квилл, увидев, что Дракс прицеливается очередной грязевой глыбой в его невесту, заорал: − Эй, снежки лепят только из снега и маленькие, чтобы в руке помещались! Разрушитель стряхнул кило три земли со своего «снежка», но тот всё равно остался внушительного размера, учитывая размер его ладоней. Подскочив мячиком с земли, Питер дёрнул Гамору за руку. − Давай с нами! Это весело! − Я что, больная? – Гамора изогнула бровь, осматривая заляпанную грязью футболку Питера. В следующий миг в её плечо врезался снежок. − Дракс! Убью! – рявкнула она, разворачиваясь. За спину Разрушителя проворно юркнула Мантис, пряча за спиной ещё один снежок. Гамора не осталась в долгу и отправила в хулиганку увесистый снежок, который благородно принял грудью Дракс. Завязалась баталия. Снега выпало ещё маловато, поэтому в ход пошла и земля. К снежным забавам присоединились Ракета и Грут (последнего сбило снежком и закопало в снегу минут на пятнадцать, после чего тот обиделся и принялся за ноги опрокидывать играющих), снег вперемешку с грязью полетел во все стороны. Так как играли далеко не дети, а настоящие закалённые в драках воины, то почти каждый грязеснежок попадал в цель, и в итоге замазаны были все. Ремонт «Милано» был заброшен, главный инженер, хохоча до хрипа, бегал на четырёх лапах и прятался за деревьями. Капитан корабля со здоровенным пластырем на лбу безнадёжно пытался увернутся от меткого снежка, пущенного старпомом, по совместительству его невестой. Дракс, по-прежнему ваяющий снежки, как Церетели, одним ударом валил всех с ног. Мантис, из-за своей тормознутости получила снежков больше всех, и к концу игры её было не узнать от налипшей грязи. Поздней ночью, когда игра закончилась, в душевую выстроилась длинная очередь из замазанных игроков. Мытьё затянулось ещё на добрых часа два. Засыпая в обнимку с Гаморой, Квилл подумал, что он так не был счастлив лет с восьми, когда играл в снежки с дедушкой и ещё здоровой тогда мамой.

***

Ночью Питер проснулся от холода. Задравшееся одеяло оголило его пухлую пятую точку, а вернув его на место, он обнаружил, что Гаморы нет рядом. Они сдвинули узкие корабельные койки вместе в её отсеке. Хоть та и протестовала до последнего, Квилл убедил её тем, что и так уже все всё знают (и не против), и смысла больше шхериться нет. Сонно прошлёпав по коридору, он увидел, что шлюз распахнут. Так вот откуда дуло! На полу, свесив ноги наружу, сидела Гамора. Квилл подошёл к ней, накрыл одеялом её голые плечи в привычной безрукавке, и устроился рядом. Снег перестал, но следы посадки «Милано» уже были стёрты с лица земли пушистым белоснежным покрывалом. Казалось, что корабль был на этой тихой поляне всегда, появился на ней чудным монументом сотни лет назад. На ясном, словно умытом небосклоне мерцали мириады звёзд. − Не спится? – спросил он, заглядывая в её задумчивое лицо. Она кивнула. − Мне вот тоже. Башка трещит, − пожаловался Питер. Действие обезболивающей таблетки давно закончилось, и ушибленная голова снова начинала напоминать о себе. Гамора накрыла одеялом и спину Квилла тоже, обняв его. Долго сидели молча, глядя на созвездия Терры. Наёмница внимательно следила за собой с того припадка. Иначе она его назвать и не могла. Она никогда не плакала, да ещё так бурно. Истерика напугала её, Гамора никогда так не теряла контроля над собой. Больше всего ей не хотелось позволить, чтобы этот позор повторился. Она догадывалась, что это одно из последствий её нежданной беременности, «отрицательный бонус», как называл их Питер. Теперь к её непереносимости запахов и утреннему плохому самочувствию добавились ещё и перепады настроения. «Отлично. Я теперь ещё и истеричка», мрачно подумала Гамора, вздыхая. Иногда ей просто хотелось выдернуть из себя этот маленький комок, доставляющий ей столько проблем. Но, в то же время, она очень боялась его потерять. А ещё больше она боялась потерять Питера. И сегодня, когда она увидела его окровавленным и смертельно побледневшим, она поняла, насколько он ей дорог. Она позволяла любить себя, но сегодня со всей полнотой ощутила ответное чувство, которое заставило её, пролетев полгалактики, вернуться на Илос. Чувство, которое не позволило ей избавиться от жизни, случайно зародившейся внутри неё. Она тоже любила Питера. И именно любовь к нему не позволила ей уничтожить их ребёнка. Хоть она и называла себе десятки других «веских» доводов, этот был решающим. − Ну как она, твоя Терра? – нарушила молчание Гамора. − Не знаю, − задумчиво ответил Квилл. – Я слишком мало о ней помню. Двадцать семь лет прошло. Всё изменилось, стало другим. Моим домом стал «Милано», моим задним двором – целый космос. Мне нужно будет привыкнуть ко всему заново. Нам нужно будет привыкнуть. Он повернулся к ней, беря её зелёные ладони в свои пухлые руки. − Если твой Миссури правда такой, как ты рассказывал, мне он понравится, − проговорила Гамора. Она поправила сползшее одеяло, прижимаясь к Питеру ближе. Она уже начинала привыкать к его постоянным прикосновениям, и знала, что ему приятно получать их в ответ. Так делают все нормальные существа во вселенной, так что и ей тоже стоило попытаться. Попытаться начать новую, нормальную (насколько это возможно в компании разрисованного воинственного шкафа и говорящего енота-взрывателя) жизнь. − Смотри, это Большая Медведица! – Квилл ткнул пальцем мерцающее звёздами небо. Гамора пригляделась и хохотнула. − Что? Этот ковшик для подмывания – созвездие? Вот на моей планете были созвездия, которые состояли из десятков звёзд и занимали полнеба… − У нас на Терре тебе может показаться скучновато, − сказал Питер. – Здесь нет сиреневой травы или семицветных закатов, нет шика Ксандара и ничего особенного не происходит. Здесь, по галактическим масштабам, захолустье. Задница вселенной. Звёздный Лорд невесело усмехнулся. − Но зато тут тихо и спокойно. Не происходит звёздный войн и потасовок каждый понедельник. И люди здесь хорошие. Знаешь, я хочу, чтобы наш малыш родился здесь. Гамора повернулась к нему. − Ты предлагаешь здесь осесть? – как она ни старалась, в голосе прозвучал оттенок удивление и насмешки. − Нет, пожить, − сказал Питер. – Пока… ну, пока ты не родишь. Это лучше, чем болтаться по всей Галактике и трястись в крохотном корабле, верно? Гаморе было, что сказать, но она не стала спорить. Она не хотела рожать своего единственного ребёнка в такой глухомани, но оскорблять чувства Квилла, наконец вернувшегося после стольких лет плутаний на родную планету, она не стала. Пускай поживёт пока, поностальгирует. Рожать же она отправится на Ксандар, или на подобный ему цивилизованный мир. «Детские воспоминания всегда кажутся слишком яркими», подумала она. «Ему самому скоро здесь надоест, после всех-то приключений». − Ты прав, − сказала она, положив голову на его плечо. Гамора хотела сказать ему что-то очень важное, пока они сидели под звёздами Млечного Пути, истину, которая открылась ей сегодня и засияла ярче всех светил на небосклоне, но она почему-то медлила. Казалось бы, это так просто − сказать, лёжа на его плече: «Я люблю тебя», но для неё, полумашины, воспитанной Таносом, это было сложнее, чем в одиночку сразиться против десятерых.