Приютка

Подсчитав сроки заключения, Анна поняла, что половина уже прошла. Осталась вторая половина. И снова девица начала тосковать по Москве. Только, в этот раз, гораздо сильнее, чем несколько месяцев назад, зимой. «Ведь я не так далеко от Москвы нахожусь, совсем рядом, не в Сибири, а выйти не могу», - подумала девица. В глубине души Анна даже на какие-то мгновения задумывалась о побеге, но в эти моменты она сразу вспоминала, как ее возвращали в централ, как она сидела в карцере и боялась лишний раз пошевелиться, и мысли уходили туда, откуда появлялись. Так как Владимирский централ был пересыльной тюрьмой, заключенные там менялись часто. И девица привыкла к тому, что вокруг нее все новые лица. Но вдруг у девицы началось новое весеннее обострение: она снова вдруг вспомнила то, из-за чего попала в неволю и кто в этом виноват. Причиной этого обострения послужило то, что начальство, видя как успокоилась девица, если судить по рассказам с Карийской каторги, решило больше не изолировать ее от политических заключенных. Анна постоянно слышала от новых людей, что они осуждены по политической статье, какая нехорошая власть в стране и начинала потихоньку закипать. А то, что ее зачем-то перевели в камеру к политическим, немало шокировало девушку. Но последней каплей для Анны стал следующий эпизод. Девица сидела среди заключенных. Слышащиеся отовсюду песни, вроде «Замучен тяжелой неволей» и «Вы жертвою пали» потихоньку подогревали злобу девицы, но не послужили бы причиной большого конфликта. Вдруг к Анне обратилась одна женщина: - Ты что сидишь сычом в углу, айда с нами, песни петь и власть ругать. Ничего пока сделать не можем, так пусть хотя бы языком потреплем. - Не хочу, - ответила Анна. - Да не стесняйся ты, - начала убеждать ее женщина, думая, что Анна просто боится, - Здесь все свои, никто не сдаст. - Нет здесь своих, нет и быть не может! – вдруг закричала Анна, - Свои в приюте остались, хотя и там их нету, пораскидало по всей Москве, кто у сапожника в учениках, кто в лавке служит, а кого с фабрики в Забайкалье забрали. - Тише, тише, - начала успокаивать ее женщина, - Не волнуйся только. Сама же видишь, власть какая поганая, всех пораскидало, одна ты осталась. А во всем царь виноват. Знала бы женщина, что будет дальше, ни за что бы не подошла к Анне. Девица накинулась на нее с кулаками и периодически крутила головой по сторонам, в поисках чего-нибудь тяжелого. - Да вы все виноваты в том, что страну разваливаете! – кричала Анна, - А царь если и виноват, то только в том, что слишком мягко с вами, б….ми, обходится. Краем глаза Анна увидела нож и схватила его. - Тише, - начали говорить все со стороны, - Нож положи, мокрушницей* станешь, жизнь себе испортишь. - А я ее и без того испортила уже, когда с этой нечистью связалась, ненавижу вас всех, - кричала Анна. Тем временем, в камеру уже вбежал конвой и начал оттаскивать Анну от других людей, в которых та вцепилась мертвой хваткой. - Проклятые политические, жизнь мне сломали! – кричала Анна, пока ее вели по коридору. Вдруг осознав, что ее, вполне возможно, снова ждет, девушка начала уже упираться и не идти за жандармами. - Рядченко смекнула, что ей светит, упирается, - засмеялись жандармы, - Ничего-ничего, сейчас дойдем и снова получишь по полной программе. И снова карцер, ставший девушке уже таким знакомым и родным. Девушка с трудом забралась на койку и, аккуратно улегшись, горько заплакала. *убийцей По иронии судьбы буквально на следующий день в централе была проверка. Специально приехавшие люди разбирались с ситуацией в централе, все ли идет по плану. - Почему Рядченко, которая по приговору суда должна находиться на Нерчинской каторге, до сих пор в централе? – спросил проверяющий начальника централа. - Почему не в Забайкалье? – от неожиданности даже переспросил начальник, - Да потому что это себе дороже, в Забайкалье ее оставлять. Вон, прочитайте ее личное дело, постановление о переводе ее в централ. Кстати, недавно за ней не уследили, так она одну женщину чуть было ножом не покалечила. Так что сейчас в карцере отдыхает, а вы говорите, почему не в Забайкалье. Этого объяснения проверяющему хватило. Вскоре Анна узнала, что далее она будет снова находиться в одиночной камере, для безопасности окружающих. Это известие девица приняла равнодушно. Анна отказалась выходить на работу, и все время проводила наедине с собой. Пока снова, как и в прошлом году, ближе к июлю не захотела продолжить раскрашивание матрешек – доверять режущие инструменты девушке снова побоялись. К сентябрю 1888 года Анна окончательно успокоилась и затосковала в одиночной камере. После долгих просьб девицу снова вернули в общую камеру. Там, снова среди уголовников, девушка почувствовала себя более-менее свободно и спокойно. На этот раз Анна решила придумать другую легенду, почему она за решеткой. Сначала девушка хотела представиться разбойницей, потом догадалась, что ее срок в три года вряд ли совместим с легендой о том, что она пошла на каторгу за разбой. Однако легенда о бедной пропавшей лошадке, исчезновение которой повесили на девушку, Анне уже надоела. А не говорить ничего о себе, как политическим, либо отвечать на все вопросы сжато и кратко девушку тоже не устраивало. Поэтому, подумав, Анна решила придумать себе новую легенду. - Ну и за что на галеры* попала? – спросили в первые же дни Анну заключенные, ожидавшие этапа. К этому вопросу девица была готова, поэтому, не задумываясь, ответила: - За кражу, - коротко ответила Анна. Сказка про лошадку девице поднадоела, и она решила сочинить что-нибудь новенькое. - Подожди, какая еще кража? – услышала девица знакомый голос и обернулась. Чуть в отдалении стояла женщина, с которой она пару раз пересекалась в Забайкалье. По всей видимости, она возвращалась уже обратно, в Москву, - Люди, все она врет, это политическая, которую с Карийских рудников сплавили подальше, чтобы она там ничего не разнесла. Анна слушала пересказ своей жизни в Забайкалье и снова закипала. - Да как ты смеешь всякий бред нести! – крикнула Анна, но это не помогло. - Итак, даже в одиночной камере она не успокоилась и целыми днями орала, что ее ни за что сослали в Сибирь, что она ни в чем не виновата, а виноваты те, кто сагитировал ее на все это… - услышала девица. - Ты что творишь? – крикнула Анна и, будто в подтверждение своих слов, набросилась на говорящего. Началась драка, некоторые попытались оттащить девицу от обидчицы, но это им не удалось – Анна вцепилась мертвой хваткой. Наконец, кому-то в голову пришло позвать охрану. Стоя в карцере у зарешеченного окна с разбитой губой, девица в голос ревела от обиды – не успела она вернуться к людям, как снова что-то произошло, вспоминала охрану из Забайкалья, которая по прошествии времени казалась девице ласковыми сопровождающими, и вспоминала Московский полицейский участок, где максимум, что позволяли себе жандармы, так это аккуратно под руки таскать заключенных. «Вот изверги…» - думала Анна, - «Вечно руки распускают, такое чувство, что свое мастерство им тренировать не на ком… Руками измолотили, плеткой прошлись, садисты какие-то…» Со злости ударив кулаком в железную дверь, Анна сразу же пожалела о своем глупом поступке – ко всему прочему начала болеть еще и рука. «Мало мне проблем, так еще и рука сейчас болеть будет», - подумала Анна, - «Ай, пусть болит до кучи, можно подумать, все остальное в порядке». - Головой, головой постучи! – раздался голос за дверь, - Может, мозги обратно встанут на место. Обратно в Забайкалье захотела? Им нервы трепать. Ничего страшного, начальник сказал, что потом остаток срока будешь досиживать только в одиночке и ни на какую работу не выйдешь. «Быстрее бы уже все заканчивалось, а то сил моих больше нет…» - подумала Анна, - «Сколько там, год и месяц осталось? И, что самое обидное, прошения не удовлетворяют, не дают раньше срока выйти. Как в камеру вернут, буду снова писать, хотя бесполезно это…» * на каторгу К весне 1889 года Анна успела пару раз устроить беспорядки в одиночке, так же, как и в одиночном заключении в Забайкалье, полежать на лавке и вполне заслуженно получить плетью, поскучать в карцере и все-таки успокоиться. Девушка решила, что своими криками, что она попала в заключение практически ни за что, она ничего не добьется, а только сделает себе хуже. Ближе к августу месяцу Анна окончательно успокоилась и решила ждать окончания срока заключения, попутно непрерывно строча прошения о досрочном освобождении. - Неужели ты не понимаешь, бесполезно тебе все это писать! – недовольно буркнул жандарм, принося Анне очередной отказ, - Я же тебе давал как-то раз характеристику твою почитать, неужели непонятно? Вроде, грамотная, читать-писать умеешь, а не понимаешь, что с такой характеристикой тебя никто раньше срока не выпустит. Анна действительно однажды прочла в характеристике, что она «агрессивная, склонная к насилию и побегам», «регулярно подвергающаяся наказаниям со стороны администрации», а по словам жандармов из Забайкалья «категорически не желающая работать и совершенно неисправимая». Девица была не согласна с этими словами, о чем и писала в прошениях, однако, все это было бесполезно. Пару раз Анна просилась отправить ее на работу, однако, начальство стояло на своем – девица не должна встречаться с другими заключенными. Сейчас она спокойна – так нечего провоцировать человека на новые беспорядки. Но вскоре эту точку зрения пришлось изменить: чувствуя, что она больше не может находиться одна, без общения, девушка начала разговаривать сама с собой вслух и петь. Никакими усилиями прекратить это не удавалось, поэтому Анну решили перевести в общую камеру, к уголовникам. Там девица быстро адаптировалась, начала снова рассказывать сказку про пропавшую лошадку, остальные заключенные – все так же ей не верить, Анна – считать, что пусть лучше все думают, что она с этой лошадкой что-то сделала, чем знают, что она политическая. Заключенные сменяли друг друга, а Анна оставалась в централе. Девица выходила на работу, раскрашивала матрешек и начала обратный отсчет дней до освобождения. Октябрь 1889 года. Последние дни своего срока Анна досиживала, буквально, считая часы. Девушка все ждала того момента, когда она вздохнет полной грудью на свободе. И вот, этот день настал. Получив на руки все необходимые документы и узнав, что деньги, заработанные ей за эти годы, были переведены на ее счет, девушка в сопровождении жандармов поехала в Москву. Анна знала, что она должна будет отметиться в полицейском участке о прибытии, встать на учет и ждать дальнейшего маршрута, что ей делать дальше. Всю дорогу девица плакала от счастья, ведь теперь она может начать жизнь заново, но вместе с этим ее беспокоило, как жить дальше и что делать? - Анна Харитоновна Рядченко, освободилась 1 ноября сего года, - сказала девица в участке. Участковый записал в журнале о прибытии девицы и сказал: - Значит так, на фабрику больше не пойдешь. «Уже хорошо», - подумала Анна, - «Однако, куда отправят меня? Может, в еще более худшее место». Понимая, что ей светит ссылка и выход на поселение где-то в более глухом месте, так как после каторги еще никого не оставляли в Москве, Анна грустно смотрела на жандарма. - До весны 1891 года будешь жить в приюте и работать там нянькой, бесплатно, за еду, не получая зарплату, - сказал жандарм, - Это вместо ссылки, а то устроишь еще там чего-то. А потом – свободна, делай что хочешь. О прибытии Анны в Москву сообщили Авдотье Исааковне и девушка прождала некоторое время в полицейском участке, пока за ней не придут. - Мама! – плакала Анна, обнимая воспитательницу, - Вернулась Нюрка, как раз через три года. Не отпустили досрочно, все отсидела, от звонка до звонка. - Доченька, - тоже прослезилась Авдотья Исааковна, - Я за тебя переживала, все думала, как ты там. Покажи хоть ручки, как они, нормально? - Сошли следы от кандалов, еще два с половиной года назад, - ответила Анна, - Через три месяца, как их сняли. Мамочка, милая, простите меня за то, что я о вас плохо думала, пока жила в приюте. Думала, что вы сильно бьете. Нет, в Забайкалье, а потом в централе я поняла, что вы просто гладили аккуратненько. Всю дорогу успокаивая Анну, которая постоянно плакала, Авдотья Исааковна привела девушку снова в приют и сказала: - Сейчас посидим, поговорим, потом я покажу тебе твою комнату, где ты будешь жить и расскажу, что тебе предстоит дальше. А пока что посиди, отдохни. - Хорошо, мама, - согласилась Анна.