Ma chouchoute

Маринетт проснулась, когда во всю светило солнце, и очень испугалась, что опоздала в школу. Вскочив с постели, она, как была — в помятой толстовке и не менее помятых джинсах — кинулась к сумке, чтобы переложить туда другие учебники, и только потом вспомнила, что сегодня воскресенье. — Черт, — ругнулась она и села на пол, обхватив колени руками. Она спала, как убитая, и проснулась уже в полдень. Последний раз с ней было такое много лет назад, когда она была совсем маленькая и болела ангиной. Сейчас она не болела ничем, но все равно чувствовала себя разбитой, как будто не спала вовсе. Хотя с другой стороны — что за сон, когда вокруг тебя кружат различные густые тени, скидывающие горшки с бегониями? «Тени приходят не всегда просто так», — промелькнула в ее голове странная мысль, от которой спина девушки вмиг покрылась холодным потом. Чтобы отвлечься от непрошенных мыслей, Маринетт тряхнула головой. — Доброе утро! — громко поприветствовала она висящие на стенах комнаты плакаты с любимыми игроками команд по баскетболу. Баскетболисты ответили ей молчанием. — Сегодня выходной, и я проведу с вами больше времени, чем обычно, — заявила девушка и зевнула. Помолчала немного, добавила: — А вообще-то это очень странно — разговаривать с плакатами, так что прошу меня простить. Маринетт снова зевнула. Обвела сонным взглядом свою комнату: мягкий ковер, диванчик в углу, подушки и груда дисков с записями баскетбольных матчей. Лесенка, ведущая наверх, где стояла кровать, выход на мансарду. На столе семейное фото. Такое фото есть у каждого человека, где между папой и мамой запечатлен ребенок. С бантиками на голове, воздушным шариком или леденцом на палочке. Маринетт на фотографии была с бантиками. Белые бантики на темных волосах, в руках мамы букет — на фотографии Маринетт-первоклассница. И сейчас она уже в десятом… Ой-ей! Ее пробуждение не осталось незамеченным — к ней уже спешила мама. Маринетт услышала, как ее шаги приближаются к двери ее комнаты. — Доброе утро, — улыбнулась дочери мама, приоткрыв люк в полу и заглянув к ней в комнату. Девушка молча кивнула. Она отчаянно боролась с зевотой. — Давай, — мама подошла к Маринетт и попыталась всунуть ей под мышку градусник. — Ну мам, — Маринетт брыкалась и недовольно скалилась, пытаясь оттолкнуть от себя мамины руки, которые упрямо тыкали в неё градусником. — Я в порядке! — Я лучше знаю, когда ты в порядке, а когда с тобой что-то не так, — пресекла её возражения Сабина, ловким движением оставляя градусник у дочери подмышкой. — Засеки время… До семи минут. Женщина зачем-то вытерла сухие руки о сухой фартук и еще раз посмотрела на часы. Всем своим видом она выдавала волнение, и Маринетт, глядя на неё, заволновалась сама. — Мам… — осторожно заговорила она и замолчала, не зная, как продолжить. — Все хорошо? — А? — рассеянно переспросила Сабина, считая что-то на пальцах. — Да, да-да. В пекарне столько дел… Двадцать один. — Что — двадцать один? — спросила Маринетт, удивлённо приподняв брови. Но волновалась она уже не так сильно — очевидно, вчерашняя ее послешкольная вылазка осталась известна только папе. — Двадцать один пирог сегодня, — словно очнулась от оцепенения мама и перевела на дочь обескураженный взгляд. — Хорошо, что у тебя сегодня выходной, и если нет температуры… Давай градусник. Маринетт вытянула градусник и передала его маме, сердцем чувствуя, что отсутствие температуры грозит ей чем-то для неё неприятным. — Отлично! Температуры нет, будешь помогать отцу в кондитерской! Маринетт застонала от досады. Закрыв глаза, она откинула голову назад и больно ударилась затылком о стену. — Ну ма-а-ам, у меня же сегодня выходной… — Тем более. Опять просидишь весь день в своих соц.сетях, глаза все испортишь. И это не обсуждается, — добавила она, выходя из комнаты. В споре была поставлена жирная точка, и Маринетт ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

***

В пекарне всегда много дел — это она уяснила с самого детства. Хорошо еще, что кондитерская находилась в двух шагах, и можно было время от времени сбегать от контроля отца к себе в комнату — проверить смс-уведомления, просмотреть ленту новостей — и возвращаться обратно. Но когда папа прорубил в стене булочной и своей кухни дверь, соединив таким образом работу и дом, делать это стало сложнее. Теперь в пекарню можно было заявиться хоть в тапочках и домашнем халате (хотя Томас требовал от Маринетт белый фартук с рукавами и высокий колпак, прикрывающий лоб), и никакие отговорки, вроде «я искала свитер, на улице холодно» не срабатывали. Маринетт натянула на себя водолазку. В комнате не отсидишься. Захочешь есть — выйдешь на кухню, там тебя папа и поймает. Зачем оттягивать нежелаемое? Мама уже суетилась на кухне у плиты. Её руки ловко переворачивали блинчики, а на сковороде рядом шипела яичница. Папа насвистывал что-то в еще закрытой по случаю воскресенья кондитерской; дверь туда была приоткрыта, и Маринетт даже различила в его насвистывании знакомый мотив. — Садись завтракать, — не отвлекаясь от плиты, сказала мама и указала рукой в перчатке на стол. — Блинчики на тарелке, сметана в холодильнике… Маринетт зевнула и потянулась, вскинув руки вверх. Суставы шеи хрустнули, когда она повернула её сначала влево, потом вправо, и мама, услышав этот звук сквозь скворчание сковородок, недовольно поморщилась. — Артрит себе хочешь заработать? — ворчливо поинтересовалась она у дочери, снимая со сковороды румяный блинчик. — Тебе шестнадцать, а скрипишь, как старая шкатулка… — Ну спасибо, мам, — хохотнула Маринетт и снова зевнула. Чувствовала она себя по-прежнему разбитой, как будто не спала, а как минимум таскала мешки с мукой. — Я смотрю, из кого-то песок сыпется? — папа засунул голову в кухню и подмигнул дочери. — Доброе утро, дочь. — Доброе утро, — Маринетт достала из холодильника бутылку сгущенного молока, и теперь старательно ждала, когда оно вытечет на блинчик. — Поешь — и ко мне, — тем временем распорядился папа. Опасения Маринетт начали сбываться. Девушка застонала и уронила голову на стол. Перспектива провести свой единственный выходной за кассой сводила её с ума. — Ешь давай, — похлопала её по плечу мама. — И волосы бы завязала. Или тебе очень нравится пить чай с ними? Маринетт поспешно достала из кружки кончик своих волос и с недовольной миной отжала мокрую прядь. — Приятного аппетита, Маринетт Дюпэн-Чэн, — проворчала она себе под нос, тыкая вилкой в остывший блинчик. — Кушай, не торопись… Воскресенье для неё началось поздно и не очень удачно. Стоять за кассой было несложно, если ты стоишь за ней час, два или три. Но простоять за ней полдня оказалось невыносимо. Люди все шли и шли, кто-то покупал хлеб, кто-то пирожное или пончики, а кто-то заказывал торт по случаю дня рождения, свадьбы или обычного корпоратива. Маринетт каждый раз натягивала на лицо доброжелательную улыбку и интересовалась, что желает покупатель. Её пальцы бегали по кнопкам, открывали, закрывали кассу, считали деньги, заворачивали теплую выпечку в шуршащую бумагу и выдавали ее клиентам. А потом приходили новые покупатели. И еще, и еще, и еще… Хлеб, батон, кекс, шарлотка, круассан, хлеб, батон, кекс, шарлотка, круассан, хлеббатонкексшарлоткакруассанхлеб… Около пяти часов вечера она не выдержала. Стянула с себя полиэтиленовые перчатки и швырнула их под стул, а сама уперлась подбородком в кассу и закрыла глаза. К тому же было очень душно. На улице опять парило, как перед дождём, но все окна в кондитерской были наглухо закрыты. Духовка испускала нестерпимый жар, но папа, кажется, этого совсем не замечал. Не потеряв своей утренней бодрости, он что-то довольно бормотал себе под нос. С пирогом разговаривает, подумала девушка и хмыкнула. Колокольчик на двери звякнул с опозданием. Что-то черное пряталось за дверью. Оно медленно втекало в кондитерскую, принося с собой невыносимую духоту, и липкой жижой ластилось к ногам. От отвращения Маринетт передернуло. Навязчивые видения, мигрень, которая стала давать о себе знать намного чаще с того злополучного ветреного дня — все это вымотало ее, и теперь… — П-привет, Маринетт. Девушка распахнула глаза и быстро подняла голову, нащупывая следующую пару одноразовых перчаток для того, чтобы снова заворачивать товар. Но, увидев стоящего перед собой одноклассника, она расслабилась. — Привет, — улыбнулась она Натаниэлю и громко выдохнула. — Ну и жара у вас, — пробормотал он, заметив выступавшую на лице девушки испарину. Маринетт нервно хихикнула: — Да уж, у нас тут вообще жаришка… В смысле, день т-тяжелый. С утра загоняемся. В глубине дома хлопнула дверь, и Маринетт услышала шаги за полуприкрытой дверью в их кухню. Мама пришла — догадалась девушка и тяжело вздохнула. Сейчас бы она отдала многое, лишь бы поменяться с ней местами. Маринетт готова была пылесосить, мыть посуду или даже драить пол, лишь бы не стоять в душной пекарне ни секунды дольше. В эту минуту она действительно чувствовала себя старой шкатулкой. — Тебе чего? — спросила Маринетт у одноклассника и сразу прикусила язык, поняв, что её вопрос прозвучал слишком резко. — Я… Э-э-э… В смысле, что заказывать будешь? Натаниэль наивно хлопнул глазами и отчего-то покраснел. — Я…м-м… Н-не покупаю ничего. Брови Маринетт в удивлении взлетели вверх. Зачем он тогда пришёл? — Я… — Натаниэль зажмурился и набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в воду. — Н-нарисовать тебя хочу. Челюсть девушки отпала вниз, сопроводив сие действие характерным звуком. Маринетт кашлянула несколько раз, пытаясь этим скрыть неловкость. Она не знала, как на это реагировать. — Я на работе, — осторожно начала она, тщательно подбирая слова. На пол с громким звуком упала коробочка леденцов, которую девушка случайно столкнула локтем. Маринетт пискнула что-то извиняющееся и нырнула под кассу. — Не груби ему, — шепнул ей на ухо папа, устанавливая противень с ватрушками на витрине за стеклом. — Он тут с самого утра… Маринетт вернула коробку с леденцами на место и кинула на отца один из тех взглядов, которые красноречивее всех слов говорят о том, что ему лучше не вмешиваться. — Ты…рисовать любишь? — поинтересовалась она у друга, зачем-то проверяя кассу. Как назло, пекарня вмиг опустела — не было ни одного покупателя. — Ага, — голубые глаза Натаниэля засияли. — А что ты любишь? — Я люблю играть в баскетбол, — кривовато улыбнулась Маринетт. — Вот здорово! — с искренней радостью воскликнул мальчик и с интересом спросил: — Ты, наверно, очень круто играешь, раз тебя наш тренер вне очереди взял. Ты же знаешь, что многие в нашей школе хотели до тебя в команду попасть, да? — Я этого не знала, — честно призналась Маринетт. А Натаниэль продолжал, все больше воодушевляясь: — Да, да! Представляешь, даже Хлоя себя видела в команде! Если бы не ты, она бы точно там была. Маринетт немного поплохело. Неужели виной их вражде был этот треклятый баскетбол?.. И если бы не он, она жила бы спокойно, не зная гнева этой девчонки?! — Наверняка ей просто хотелось примерить форму, — проворчала Маринетт, отводя взгляд. Настроение пропало окончательно. — Да нет, — будто бы не замечая подавленного настроения подруги, продолжал Натаниэль, — говорят, она долго тренировалась даже… Слушай, а м-может быть сходим куда-нибудь, а? Сегодня? — Прости, сегодня не получится, — уныло ответила Маринетт, через голову стягивая с себя фартук. — Мне… надо…отойти. И завтра я тоже после школы занята! — воскликнула она, предупреждая вопрос друга. Натаниэль огорченно переминался с ноги на ногу. Пропыхтев что-то извиняющееся, Маринетт выскочила из кондитерской, полностью проигнорировав удивленный взгляд отца. В два прыжка преодолев коридор, она заскочила к себе в комнату и захлопнула за собой дверь. Со стен на нее смотрели Майкл Джордан, Клайд Дрекслер, который, как и она, занимал в команде третий номер — был легким форвардом — и еще полдюжины известных баскетболистов, которые раньше ее мотивировали, а теперь взирали на нее, как ей казалось, с насмешкой. Если бы не они, ее жизнь сложилась бы по-другому! И ей не пришлось бы стать изгоем класса. А она с ними еще разговаривала… — Что смотрите?! — обиженно выкрикнула Маринетт, вытирая нос. Но плакаты молчали, и ей не осталось ничего другого, кроме как проглотить досаду и вернуться в кондитерскую.