Красная папка

Улица как всегда пуста и безлюдна, несмотря на то, что солнце ещё не скрылось за невысокими домами, что тянулись в целые сплетения улиц и переулков. Шелест деревьев перемешивался со звуками города, создавая свою особенную среду: смиренную и по-своему печальную. По маленькому, даже где-то неказистому тротуару шагают две фигуры. Самая заметная из них — высокий молодой человек в чёрной куртке и таких же штанах, не очень приметных и, к величайшему сожалению, не новых. Его белые, будто свежий снег, волосы аккуратно вьются при неизменных порывах лёгкого летнего ветерка. Взгляд мужчины спокоен, хотя (если более внимательно присмотреться) можно заметить некоторую грусть где-то там, в глубине вишнёвых очей. Но рядом с ним, верно схватившись за сильную руку маленькой ладошкой, шёл низенький мальчик. В отличие от взрослого, он одет очень даже хорошо, чисто и опрятно: новенькая курточка темного цвета, миленькие штанишки с забавными башмачками. Это милое существо неуверенно шлёпало по серой дороге, то и дело поглядывая на спутника своими большими фиалковыми глазками. Какой же вопрос застыл в этих вечно грустных стёклышках, прикрываемые длинноватой русой чёлкой?.. — Гилберт…- нежным голосочком раздаётся совсем рядом. Альбинос вздрагивает, будучи погружённый в свои беспокойства. Его взгляд пытается найти чужой, но, увы, тот замаскирован неприступной преградой безразличия. — Что, Ванюша? — так же нежно, но хрипло от длительного молчания, шепчет взрослый. Мальчик уже не смотрит в глаза его, ибо слишком много стыда плавает в этих холодных очах, которые из фиалок часто превращались в аметисты. — Ты злишься?..- так же спокойно спрашивает Ваня. — Нет, за что мне злиться? — Гил удивлённо пожимает плечами, невольно встряхивая чужим рюкзачком.- Ты показал себя настоящим мужчиной! Я горжусь тобой. Мальчик молчит. Он глядит себе под ноги — это плохо. Байльшмидт давно изучил каждый жест этого маленького чуда. А сии симптомы указывали на очередное тяжёлое переживание за происходящее. Ванюшка всегда был очень чувствительным ребёнком, нуждающимся в заботе и ласке, которую почти никогда не получал. Его бросили родители — первый удар. Он не умеет заводить друзей — вторая глубокая рана. У него никого нет. Уродливый шрам. Хотя, сказать честно, Гилберт наивно надеется, что стал своему милому мальчику чем-то большим: не зря он его усыновил, обогрел и полюбил так сильно?.. Правда?.. — Правда?..- в унисон шепчет сдавленный голосок. Байльшмидт сдержанно вздыхает, приходя в себя. — Конечно. Ты не поступил, как эти уроды; они только и умеют, что гнобить… окружающих. Ваня, по себе знаю, они — слабые люди. — А зачем они так делают?..- вновь задаётся он вопросом. — На потеху публике, Вань. Выставляют себя ещё большими уродами… Не обращай на них внимание, Ва… — Меня же вызвали к директору, — перебивает неловкий глас, — почему ты не злишься? — Пф, будто я не знаю, что у вас там за тёрки. Я этих хулиганов в лицо знаю. Нашли себе мишень… — Но все обвинили меня…- ещё более сдавлено шепчет эта маленькая и беззащитная лапушка. Кажется, ещё секунда и Ваня заплачет. Гилберт понимает это: эту чувствительность он давно успел полюбить и принять. Но скажи ему ранее, что он сможет оное полюбить — он бы не поверил… Но это правда. — Ваня, не плачь, — успокаивающе прошептал Байльшмидт. Но мальчик не поднимает глазок, наблюдая за своими ботинками.- Хочешь, мы перейдём в другую школу? Иван на несколько секунд остаётся неподвижен. Но после неуверенно кивает. Его пухленькие пальчики беспокойно теребят воротничок куртки и короткий шарфик. Сомнений нет: ему очень тяжело. — Ну что ты, милый, — заботливо и даже мягко проговаривается альбинос. После чего губки мальчика задрожали сильнее. Ещё миг и его ручка стирает маленькую каплю чистой слезы на пухлой щеке. Он не хотел плакать. Но тело не слушалось. Оно болело. Когда он чувствует прикосновение чужих рук, несомненно сильных, он ощущает внутри себя то неизгладимое понимание, что он всё-таки не один: Гилберт и вправду сможет защитить его от всех невзгод. Объятья к стыду мальчишки растопили лёд. Он своими слабенькими ручками крепко сдавливает чужую шею, утыкаясь немного горбатым носиком в неё. Ему нужно это объятье и ощущение близкого рядом. Его поднимают над землёй, не разрывая крепких объятий. Нет, это не зря. — Спасибо…- тихо мычит мальчишка в мглистый ворот потрёпанной куртки. А Байльшмидту только и остаётся продолжать обнимать эту маленькую птичку, вновь и вновь накрывая её своим могучим крылом, когда ядовитые стрелы жизненных «сюрпризов» летят в эту крохотную русую макушку, готовые своим остриём в любой момент расколоть очередной хрупкий череп обречённой на погибель жертвы.

Если не нам их оберегать, то кому же ещё?..